Читаем Клеймо. Листопад. Мельница полностью

Для губернатора неразрешимых проблем не существовало. Он придерживался такого правила: устрашишься проблемы — она разрастется, сил наберет и тебя самого сожрет. Как должен поступать руководитель? Он должен, не раздумывая, атаковать проблему. Дело подвигается плохо, что-то не клеится? Мигом хватай того, кто дело возглавляет, гони его в три шеи и наступай дальше. Снова застопорилось — повтори маневр еще раз и еще, — в конце концов все пойдет на лад. А как начнешь во всем копаться, до всего сам доходить, как любят некоторые руководители '(добро бы еще некоторые, а то почти все), как начнешь думать: «Сделаю-ка это сам! Все сам сделаю!» — жди тогда результатов до второго пришествия. Если бы каждый начальник поступал так, как он, придерживался бы его правил, в мире не было бы никаких проблем! Давно бы их все разрешили! Но что поделаешь, если совершавшие конституционную революцию деятели уселись в мягкие кресла Высокой Порты и сами размякли. Простой истины не понимают. И, видимо, до тех пор не поймут, пока народ их самих не вздернет, как Сакаллы Мехмед-пашу[68].

Правда, насчет каймакама у него пока еще не сложилось определенное мнение. Что он за птица — непонятно. А вот о мутасаррифе ему уже и говорить надоело, кажется, мозоль на языке натер, без конца повторяя, что от этого доморощенного деятеля, коих в Высокой Порте хоть пруд пруди, пользы никакой ни живому, ни мертвому. Только вот беда — никто не желает его слушать.

Находя в скандальной истории, случившейся в Сарыпынаре, все новые и новые доказательства глупости местных властей, на что он уже неоднократно указывал правительству, губернатор был чрезвычайно доволен. И хотя он еще не принимался за донесение, но уже готовил шпильки, которые непременно подпустит между строк. А в общем-то, еще неизвестно, вывезет ли кривая? Ведь и ему, как главе губернии, может достаться за все эти административные художества.

На следующий день в сопровождении все той же многочисленной свиты губернатор обошел рынок и несколько кварталов. Время от времени он заходил в какую-нибудь лавку, повергая владельца в трепет не только своим видом, но и обращением.

— Здорово, приятель! — басил он. — Ну, как дела?

Видя, что торговец от неожиданности столбенеет, он начинал успокаивать его:

— Да что с тобой? Разве губернатор людоед? Я приехал поглядеть, как ты тут торгуешь, есть ли на тебя жалобы… Обязанность у меня такая… Нет, кофе твой пить я не стану — недосуг; а вот закурить дай… И сам кури!.. Вот так. Ну, а теперь рассказывай. Не стесняйся, говори!

Обычно в этот момент губернатор замечал где-нибудь под потолком старую высохшую липучку, густо облепленную дохлыми мухами, или толстый слой пыли на банке, или, еще того хуже, грязные ногти и чересчур длинную бороду лавочника и принимался кричать и ругаться.

При осмотре рынка губернатор больше всего почему- то придирался к Халилю Хильми-эфенди. Вместе с лавочниками подвергался допросу и каймакам.

— Может, ты мне скажешь, каймакам, что это такое?.. Мухоловка? Я бы сказал, дорогой мой, что это… мушиная гроздь. Где тут липкая бумага? Ее и не видно. Ну, этот невежда не знает, что каждая муха — носитель полумиллиона микробов, а тебе-то должно быть это известно?! Нет, ты мне объясни, что бы случилось, если бы ты иногда вот так же делал обход?.. Утомился бы немного, но, наверное, не помер бы…

Свою долю начальнического гнева получали изредка и мутасарриф, и председатель городской управы. Правда, когда губернатор обращался к Хамид-бею, он старался говорить вежливее и осторожнее, взвешивая каждое слово:

— Конечно, если бы мутасарриф-бей мог предположить, что дела в уезде находятся в столь плачевном состоянии и предоставлены всецело на волю аллаха, то, несмотря на свое серьезное недомогание, он, надо думать, потрудился бы сюда заглянуть. Но ведь никому в голову не могло прийти такое…

Доктор Ариф-бей предпочитал следить за губернатором и сопровождавшими его лицами издали. Он боялся, что если разговор зайдет о чистоте на рынке, то вспомнят и о нем. Улучив момент, он подошел все-таки к Халилю Хильми-эфенди и с обеспокоенным видом спросил:

— Что с вами, каймакам-бей, я вижу, вы побледнели?

— Дохлому ишаку волки не страшны! — с ледяной улыбкой ответил каймакам. — Мне уже не на что надеяться.

Доктор был того же мнения и потому счел утешения напрасными, он просто сказал те слова, которые принято говорить больным, приговоренным к смерти:

— Положитесь на волю аллаха, каймакам-бей, положитесь на волю аллаха…

Когда осматривали здание уездной управы, губернатор окончательно перестал сдерживаться:

— Слушай, каймакам, как ты мог столько лет просидеть в этой мусорной яме?.. Неужто не боялся, что тебя джинн тут пристукнет? Знаешь, дорогой, а он тебя все-таки пристукнет, обязательно пристукнет! Вот увидишь, настанет день и час, когда злой джинн придет и расправится с тем, кто не боится сидеть в мусорной яме!..

И тогда Халиль Хильми-эфенди ответил: