— Несмотря на то, что вас уже несколько раз ставили в известность о том, что молодые люди беспутного поведения шатаются по вечерам около начальной женской школы, пристают к девочкам и молодым учительницам…

И так далее и тому подобное…

Когда это ему жаловались на бездельников, лазающих по садам, которых он, оказывается, не призвал к порядку? Что это за молодые люди беспутного поведения, которым он, видите ли, не запретил шататься по вечерам около женской школы? Ничего об этом он, разумеется, не знал, но хорошо понимал, что защищаться бесполезно, со всем соглашался и устало кивал, приговаривая: «Да, да…»

И правда, что могло измениться, если на воз, который все равно не в состоянии был потянуть старый, беззащитный человек, взвалить еще нескольких бездельников и шалопаев? И он говорил: «Да, да…» Но однажды, не в силах совладать с собой, вдруг добавил:

— А что мне остается делать, как не соглашаться, ваше превосходительство бей-эфенди… На мне места живого не осталось…

Мутасарриф насторожился. Что это? Каймакам ответил дерзостью?! Дерзкие слова нельзя оставлять безнаказанными!.. За это следует дать строгий нагоняй. Впрочем, что толку ругать безответного и немощного?.. Нагоняем его не проймешь, а лежачего — не бьют. Да и зачем понапрасну беднягу мучить? Не сегодня-завтра его и так со свету сживут…

Да, каймакам ответил дерзостью, и оставлять безнаказанными дерзкие слова не следует. Но ведь Халиль Хильми-эфенди все упущения по службе формально принял на себя. Что ж, тем легче на сердце у мутасаррифа. А может, было бы лучше, если бы каймакам покричал немного, душу отвел… К сожалению, он способен лишь прислуживать да угодничать, оскорбляй его смертельно, все равно в ответ будет только печально глядеть, — до чего же он труслив, услужлив и благовоспитан. Это у него в крови, таков его характер, и единственно, кем он может быть, — это гувернером… Его, Хамид-бея, гувернером, — даже теперь, спустя сорок с лишним лет, мутасарриф словно наяву видит его лицо, слышит его голос…

Ах, если бы мог Хамид-бей открыть каймакаму душу! В сердце этого человека нашлось бы куда больше понимания и сочувствия, чем у доктора Николаки-бея. И уж, наверно, Халиль Хильми-эфенди сумел бы успокоить его, рассеять опасения. Бедное дитя Стамбула, беспомощный шестидесятилетний ребенок, заброшенный на чужбину, оставленный здесь без своей няньки, старухи Налан-калфы… До чего же он несчастен, — ну точно пичужка под чужим небом, под чужим солнцем — и гнезда-то у него нет, и голову приклонить негде!.. А сидит напротив в неудобной позе другой несчастный — родственная душа. Но не смеет мутасарриф искать у него сочувствия, даже о воде или погоде поговорить не может: ведь неизвестно, к чему такой разговор приведет. Как это печально! Комок к горлу подступает — до того себя жалко…

Хамид-бей проводил каймакама и дрожащим голосом сказал ему на прощание добрые напутственные слова, а потом погрузился в долгое раздумье, лишь изредка прерывая его, чтобы вслух прочесть полюбившуюся ему строчку:

А, на улице другой старик, понурившись, опустив долу глаза, вторил ему, будто печальное эхо:

XXVI

И ЗАВЕРТЕЛОСЬ ВСЕ КРУГОМ…

Приближалась первая мировая война. К землетрясению в Сарыпынаре интерес еще не угас, но в газетах, на второй и третьей страницах, все чаще стали появляться тревожные заголовки: «Черные тучи на политическом горизонте», «Император Германии произнес угрожающую речь», «Слухи о всеобщей мобилизации в России».

Иностранные посольства в Стамбуле проявляли усиленную политическую активность — ведь до сих пор еще было не совсем ясно, на чьей стороне будет развеваться священное знамя пророка. По морю и по суше ежедневно в столицу прибывали толпы гостей и туристов и селились в посольствах и самых больших отелях. На берегу Мраморного моря, в роскошных посольских особняках дачного местечка Тарабья каждый день устраивались приемы и балы. В коридорах министерств и в редакциях газет толклись по-спортивному одетые люди в очках с тяжелой оправой, в ботинках на толстой подошве.

И вот однажды утром на первой странице газеты «Глас истины» появилось сообщение о том, что несколько богатых яванских купцов-мусульман, живущих в Стамбуле, сделали крупные пожертвования в пользу «своих несчастных братьев, жителей Сарыпынара, дабы облегчить их многострадальную участь».