Читаем Кладезь бездны полностью

Щит каида давно раскололся, и прикрывался он намотанной до локтя толстой джуббой. Тыча мечом, Хунайн поразил врага в грудь, и тот вдруг – исчез.

– Стой, во имя Милостивого! – заорал кто-то под локоть и рванул за рукав.

И Хунайд ибн Валид проморгался и увидел, что перед ним, у самых его ног – нет больше земли. И насколько вперед хватало зрения – не было земли. Клубился дым, плотно висела пыль – а земли не было.

– Что это, во имя Всевышнего? – в ужасе глядя в бездонный, как небо, провал, пробормотал Хунайн.

– Вади аль-Руккад, – устало ответил давешний храбрец.

И чихнул.

– Гарь какая…

– А что горит? – спросил Хунайн и расчихался тоже.

– Лагерь. Карматский лагерь за вади. Да буду я выкупом за тебя, о дитя ашшаритов, я обязан тебе жизнью…

– А как твое имя? – безразлично спросил Хунайн.

– Сумама ибн Хайян из племени кайс, что двести лет назад переселилось в Ракку, – важно ответил бесштанный соратник. – А твое?..

– Купи себе сирвал, о Сумама, – пробормотал куфанец. – Я чуть не убил тебя по ошибке, приняв за бедуина из руала…

– Сейчас бы пожрать… – невпопад ответил спасенный.

Пожав плечами в пыльное ничто, они развернулись спинами к пропасти. И, поддерживая друг друга, медленно поплелись куда-то туда, где, возможно, находился их лагерь.

* * *

Айн Дакар, вечер

– …Вот же ж адский сын иблиса, – пробормотал каид Марваз, протирая распухшие, красные от пыли и едкой гари глаза.

А поскольку обмотанная тряпкой пятерня была грязней лица, под веками засаднило и защипало еще сильнее.

Сын иблиса – точнее, один из сынов иблиса – а еще точнее, один из немногих Бессмертных, кто еще держался в седле, размахивал булавой.

То ли пятеро, то ли шестеро их было – в сгущающемся мраке не поймешь. Уцелевшие парсы рвались к мосту: еще один дувал, и выйдут к каменным аркам через пропасть.

Хрясь – упал кто-то, дурак, в одной куфии под булаву соваться. Воин веры, одно слово. И что, у гази одна забота: по башке получил – и в рай. А Марвазу не хотелось умирать под вечер, да еще на исходе битвы. Пусть Мах Афридун со своими ближними перейдет этот проклятый Всевышним мост и уберется, куда пожелает.

Командующий Асавиры размахнулся снова – еще одна тень сложилась на взбитую в пуховую взвесь землю. Пятеро – их было пятеро – конных латников тыкали вокруг себя длинными копьями. К ним не совались, разбегаясь и падая на землю.

– Уходят!.. – заорали за спиной Марваза. – Взять их!

– Иди и сам их возьми, о незаконнорожденный, – пробормотал каид.

– Дорогу халифу! Дорогу эмиру верующих!

Испуганно крутанувшись, Марваз отпрыгнул к грязной стене – в переулок как раз въезжал всадник на белом коне с саблей наголо. С золотой обвязкой на шлеме – и впрямь, халиф.

Аль-Мамун, похоже, едва держался в седле от усталости. Болтавшийся поверх кольчуги черный бурут стал серым. Лицо у всадника на ковыляющем коне тоже было серое.

Завидев парсов, эмир верующих аж разогнулся:

– Стойте, о враги веры!

Марваз понял, что сейчас увидит гибель халифа аш-Шарийа. От бежавших у стремени охранников-зинджей толку против всадника – чуть. Куда коротким мечам против ихних копий: подойти не дадут, сразу поколют…

Здоровенный железный силуэт в устье моста замер. И с лязгом развернул конягу в тяжелом нагруднике. Мах Афридун решил принять вызов.

– Отведай моего меча, о предатель!

Все, конец.

В следующее мгновение Марваз повис на широких поводьях белой халифской кобылы:

– О мой повелитель!..

Что сказать дальше, он не придумал.

– С дороги! – скалясь сквозь маску пыли и крови, заорал аль-Мамун.

Окружившие Марваза зинджи истошно закричали, тыча пальцами в пыльный сумрак над вади.

Каид обернулся и увидел, что по мосту мчатся конные тени.

Железный всадник обернулся к быстрой дроби копыт по дереву и через мгновение с лязгом вылетел из седла. Сморгнув, Марваз сперва решил, что кони нападающих бегут сами по себе, и только потом понял, что ошибся.

Сумеречники – Марваз узнал их по голосам. И по странным копьям с длинными изогнутыми лезвиями. Спутники Маха Афридуна бросились прочь от моста, поднимая пыль вдоль ощеренной кромки вади. Сумеречники, завывая на нечеловечески высоких нотах, рванули за ними.

Лошадь с пустым седлом замедляла шаг, из-за нее каид ничего не видел. Зато видел аль-Мамун – он тихо помянул имя Всевышнего.

Конягу поймали и дернули в сторону.

На пятачке перед мостом катались два тела. Афридуна – и длинной кошки навроде пантеры.

Нет, не пантеры. Сумеречника. Парс орал на фарси, сумеречник молча отжимал держащую его запястье руку человека. Раз, раз, снова перекатились, короткий прямой кинжал сумеречника длинно блеснул – и крик человека захлебнулся хрипом.

Меамори – а это был он – чихнул. Дернул оружие из горла умирающего врага.

И быстро, в несколько резких движений, рванул вверх кольчугу, вспорол еще дергающемуся человеку живот – и выдрал оттуда что-то красное и длинное.

– О Всевышний… – пробормотал Марваз, холодея.

Посмотрев вверх – а он все держал поводья измученной, со свистом дышащей кобылы – каид увидел, как под пылью сползает с лица халифа цвет.

Сумеречник сплюнул что-то из окровавленного рта.