Читаем Кюхля полностью

Жуковский жил в уютной холостой квартире, ходил в халате, курил длинный чубук. С ним жил только слуга Яков, спокойный и опрятный, неопределенных лет, с серыми мышиными глазками, который неслышно похаживал по комнатам в мягких туфлях. Жуковский был еще не стар, но уже располнел бледной полнотой от сидячей жизни. Небольшие глаза его, кофейного цвета, заплыли. Он был ленив, мягок в движениях, лукаво вежлив со всеми и, когда ходил по комнате, напоминал сытого кота.

Одобрение свое давал не сразу, а подумав. Кюхля его чем-то безотчетно тревожил, а Жуковский не любил, когда его кто-нибудь тревожил. Поэтому принимал он Кюхлю не очень охотно.

Раз Пушкин спросил у Жуковского:

- Василий Андреевич, отчего вы вчера на вечере не были? Вас ждали, было весело.

Жуковский лениво отвечал:

- Я еще накануне расстроил себе желудок. - Он подумал и прибавил: - К тому же пришел Кюхельбекер, вот я и остался дома. Притом Яков еще дверь запер по оплошности и ушел.

Слово "Кюхельбекер" он при этом произнес особенно выразительно.

Пушкин захохотал. Он несколько раз повторил: - Расстроил желудок... Кюххельбеккерр...

Вечером на балу он встретил Кюхлю и лукаво сказал ему:

- Хочешь, Виля, новые стихи? Кюхельбекер жадно приложил ладонь к уху.

Тогда Пушкин сказал ему на ухо, не торопясь и скандируя:

За ужином объелся я,

Да Яков запер дверь оплошно.

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно и тошно.

Кюхля отшатнулся и побледнел. Удивительное дело. Никто так не умел смеяться над ним, как друзья, и ни на кого он так не бесился, как на друзей!

- За подлое искажение моей фамилии, - просипел он, выкатив глаза на Пушкина, - вызываю тебя. На пистолетах. Стреляться завтра.

- Подлое? - побледнел в свою очередь Пушкин. - Хорошо. Мой секундант Пущин.

- А мой - Дельвиг.

Они тотчас разыскали Пущина и Дельвига. Пущин и слушать не хотел о дуэли.

- Кюхля сошел с ума, вспомнил старые штуки, не достает только, чтобы он теперь в пруд полез топиться. Да и ты хорош, - сказал он Пушкину, но тут же проговорил: - И кюхельбекерно и тошно, - и захохотал.

А Вильгельм с ужасом слышал в это время, как один молодой человек, проходя мимо него и его не заметив, сказал другому:

- Что-то мне сегодня кюхельбекерно... Стреляться! Стреляться!

Назавтра они стрелялись. Поехали на санях за город, на Волково поле, вылезли из саней. Стали в позицию. Пущин сказал в последний раз:

- Пушкин! Вильгельм! Бросьте беситься! Пушкин, ты виноват, проси извинения - вы с ума сошли!

- Я готов, - сказал Пушкин, позевывая. - Ей-богу, не понимаю, чего Вилинька рассвирепел.

- Стреляться! Стреляться! - крикнул Кюхля. Пушкин усмехнулся, тряхнул головой и скинул шинель. Скинул шинель и Вильгельм.

Дельвиг дал им по пистолету, и они стали тянуть жребий, кому стрелять первому.

Первый выстрел достался Кюхле.

Он поднял пистолет и прицелился. Пушкин стоял равнодушно, вздернув брови и смотря на него ясными глазами.

Кюхля вспомнил "кюхельбекерно", и кровь опять ударила ему в голову. Он стал целить Пушкину в лоб. Потом увидел его быстрые глаза, и рука начала оседать. Вдруг решительным движением он взял прицел куда-то влево и выстрелил.

Пушкин захохотал, кинул пистолет в воздух и бросился к Вильгельму. Он затормошил его и хотел обнять.

Вильгельм опять взбесился.

- Стреляй! - крикнул он. - Стреляй!

- Виля, - сказал ему решительно Пушкин, - я в тебя стрелять не стану.

- Это почему? - заорал Вильгельм.

- А хотя бы потому, что пистолет теперь негоден все равно - в ствол снег набился.

Он побежал быстрыми, мелкими шажками к пистолету, достал его и нажал собачку - выстрела не было.

- Тогда отложить, - мрачно сказал Вильгельм. - Выстрел все равно за тобой.

- Ладно, - Пушкин подбежал к нему, - а пока поедем вместе, выпьем бутылку аи.

Он подхватил упирающегося Вильгельма под руку, с другой стороны подхватил Вильгельма Пущин; Дельвиг стал подталкивать сзади - и наконец Вильгельм рассмеялся:

- Что вы меня тащите, как барана?

В два часа ночи Пушкин отвез к себе охмелевшего Вильгельма и долго ему доказывал, что Вильгельм должен послать к черту все благородные пансионы и заниматься только литературою.

Вильгельм соглашался и говорил, что Александр один в состоянии понять его.

III

И в самом деле, учительство начинало надоедать Вильгельму. Дети вдруг ему опостылели, он все чаще запирался в кабинете, облачался в халат и сидел у стола, ничего не делая, бессмысленно глядя в окна. Это стало даже беспокоить Семена, который собирался написать Устинье Яковлевне письмо с предостережением, "как бы чего с Вильгельмом Карловичем не вышло".