Спортивный праздник. Взовьется флагов яркий цветник, затрепещут флажками цветы, и вся эта парадная скукотища заключена, как в хорошенькую коробочку, в декорации рыцарского замка. В придачу — мы, покомандно. Стройными рядами. Но какое бьющее через край великолепие майского дня! Наши стройные ряды готовы показать свои достижения во всех видах спорта, какие только есть на свете. Даже наш Кроха, метнувший сейчас свое копьецо не так и не туда, даже я, впервые очутившийся в спортивной команде и заранее настроенный на неприятности от одного только слова «команда»! Малышок боится разбойничьего атамана Грасля, хотя от Грасля давно уж одна только память осталась. Даже путь до места проведения соревнований через душистый лес — майски желтеющий, зеленеющий, веющий теплым ветром — нас заставили проделать в спортивных тапочках, как кросс по пересеченной местности, а в лесу, между прочим, есть пещера Грасля — у него этих пещер много, куда ни сунься, везде какая-нибудь найдется; крапива крапивит нам ноги, руки, шеи, подлесок ставит подножки, сучки валежника протыкают истончившиеся подметки, Кроха выдохся, по прыжкам в высоту за нашу команду, конечно, выиграет Капьтенбауэр, до замка еще так далеко, что, кажется, никогда не добежать. «Ну, поднажми! Ай да Анчи!» Это потому, что я, хотя и самый маленький, если не считать Крохи, вырвался-таки вперед и догоняю передних, а Кроха еще топчется где-то в лесу позади всех, и ему, наверное, потребуются часы, дни, недели, пока он там доползет, дотащится у нас в хвосте, я презираю его; ветки трещат, хлещут, нанося мелкие ранки, я оставляю в их цапучих когтях сорванные с ног тапки, бегу босиком, мои ступни вдруг точно ороговели и не чувствуют боли, я бегу, как чемпион, и только один долговязый жираф из пятого класса оказался впереди — слабак Анчи! — на торжественно замершей поляне; на середину которой меня вызывают вожатые и учителя, выясняется, что я пришел всего лишь четвертым, но меня увенчали как победителя для примера. «Слабый гибель заслужил, кто удал, тот победил», — пропел я в лицо Крохе, когда мы на обратном пути остановились возле фонтана с лягушкой.

— Где же твоя удаль?

И тотчас на моем плече оказывается железная рука учителя физкультуры:

— Витров! По-твоему, ты очень хорош, когда насмехаешься над теми, кто еще слабее тебя?

Самое жестокое наказание для меня — вот это словечко «еще». Но вот мы наотдыхались, напились, и уже пора покидать широкую лягушечью площадь перед лягушечьей гостиницей, и мы, оставив позади городок, углубляемся в длинное Ущелье Обратного Пути, Голода. Где-то в дороге возникает мучительное желание: вот бы сейчас молочка! Молоко стоит в кирпичном прохладном помещении и, побулькивая, льется голубоватой струей из коричневого глиняного прохладного кувшина. Наконец-то я могу снова подойти к Шлезаку. Что же он, совсем, что ли, про меня забыл? Все мы усталые, всем хочется пить, но я заговариваю с ним.

— Эх ты, придурок, — только и ответил Шлезак и куда-то смылся. И вот я один, без друга, на всю жизнь, и так продолжалось, пока нас всех не усмирила столовая, быстро распределив по местам, и тут уж стало ни до чего, кроме тугих, розовых на изломе сосисок в оранжевой гуляшной подливке, красующихся на картофельном пюре, которое мы с голодухи торопливо поедаем, то и дело обжигаясь.

Эпизод 47. 24.05.42

Троица. Свидание с родителями. Вокзальное ограждение. Ведь сегодня же Троица. Неужели вокзал не украсили? Путь по узким улочкам, пыльным, извилистым, слегка подымающимся в гору. Сияние двойного солнца. Зелень зеленеет вовсю. Пейзаж, как овощи, городок, словно нарядное блюдо на деревянном подносе. Сперва по жаре, потом ныряешь — не то чтобы в прохладу, — но хоть в полумрак. Тут тоже стоит жара, но покоричневее, не такая жгучая, хотя тоже довольно душно. Зато целое приключение: однодневный филиал родительского дома прямо тут, в Храце! Без начальствующих вожатых, учителей, без товарищеского присмотра сидеть в кресле, по обе стороны от тебя — только свои, и дверь заперта. Радость, радость! Всех событий не перечесть, ты захлебываешься, так что сплошной хаос: серьезные жалобы, очень серьезные жалобы, тут же насмешки, планы на будущее. Про войну, про Роммеля в Африке. Радость, радость. И до вечера еще далеко!

Шефферы хотели… Ну ладно! Совместная прогулка подпортила праздничное событие: родители, сразу очень повзрослевшие, делятся своими заботами, сын молча плетется рядом с товарищем. Но зато утро было безгранично свободным, окрестный пейзаж беспредельным, Храц — вольным городом, и, в сущности, все так и остается.

Эпизод 48. Май 42-го