…ладно, когда мы играем в «спекуляцию» на самодельной доске, которую соорудили по памяти, счет идет не на словацкие кроны, а на сотни и тысячи рейхсмарок, изготовленных из цветной бумаги для детских поделок, но при этом мы, пристрастившись к этой игре, с обеда до вечера пролеживаем, как приклеенные, вокруг своей картонки, вкладывая целые состояния в дома и гостиницы на самых шикарных улицах Остмарка, пока кто-нибудь один не обанкротит поочередно всех остальных, и тогда мы — кто красный как рак, а кто белый как полотно — начинаем понимать, почему игорные дома считаются пристанищами порока, а вот в комнате наших соперников из другой гимназии карточная игра — преферанс под питье шнапса — идет на настоящие словацкие кроны, Шебиняк снова выигрывает, уже в пятый раз подряд, и Витров скрепя сердце отдает ему последние пятьдесят геллеров из тех денег, которые он так жадно мечтал приумножить; теперь уже ясно, что Шебиняк мошенничает, Витров отдает ему геллеры, но одновременно дает ему в висок; «Ф-фу, как не стыдно!» — возмущенно восклицают в ту же секунду двое приятелей Шебиняка, а Шебиняк с Витровом, сцепившись в клинче, уже катаются по полу: «Оп-ля, задай-ка ему хорошенько!» — и: «Жид ты эдакий!» Плевки в рожу, и откуда-то затычка в виде подушки, оба так и вцепляются в нее зубами. «За глотку! За глотку!» — старается ухватить врага Витров, драка продолжается, возня идет на полу, «Сдавайся! Сдавайся!» пыхтят они сквозь зубы, вываливаются в коридор, катятся по нему дальше, все ближе к смертельному обрыву обитой железом лестницы…

…А вечером старикашка Штифт, наш учитель черчения, за уши притаскивает к нашей комнате Кальтенбауэра за то, что тот обхамил и пытался лапать зачуханную коротышку Кукке, двадцатичетырехлетнюю высохшую санитарочку из вспомогательной службы Союза немецких девушек, беженку из Данцига, которая после эвакуации еще четыре раза лишалась крова из-за бомбежек в четырех других городах: «Так-то вы защищаете честь Германии? Я был австрийским офицером!» — и хлоп его по щеке слева, хлоп справа, и еще раз слева.

Эпизод 25. 26.03.44

Воскресная идиллия в горах. Наша троица: Харти, Витров и я. Разные комнаты, но друзья — не разлей водой. Чудная горная весна — где ты? Зато в горах выпал свежий снег. Я заранее радуюсь: у нас будет поход на Герлахову гору. Моя скрипка звучит, наполняя гармоническими звуками нашу комнату и коридор. Учителя еще отсыпаются после вчерашней попойки. До чего же это здорово — провести день по-своему! Сегодня, наверное, на обед будет мясное, мне приятно об этом думать. Затем мы втроем поднимемся к хижине — от «Серны» к «Маленькой серне». Светлая красота скрипичного ключа. Как подумаешь, что и вся жизнь могла бы быть гармоничной! Штупс и Цоттер уже куда-то убежали, но вряд ли они придумают что-то, кроме как подраться. Сейчас я один в палате. Славно! А после обеда соберемся втроем. Фекеш, Харти, Витров — три фамилии, три языка, три инструмента, гармонично играющие общий концерт. Интересно, можно ли тут раздобыть струны? Харти раньше был в хоровой капелле; чувство товарищества, дисциплина для него привычные вещи, ему знакомы кровати в два яруса и жесткие наказания за «нарушение ночного покоя» в том возрасте, когда дело идет к ломке голоса. Все трое мы вообще-то, с одной стороны, просто молодцы, а с другой — «плохие солдаты». А вот тут я сбился и сфальшивил: не обратил внимания на бекар. Вот директор Тартоли зашелся своим утренним кашлем. Снежок идет, все такое чистенькое. Надо, чтобы Витров нагулял себе румянец, а то больно уж он бледный, я дразню его звездочетом: оттого, мол, он так бледен, как призрак, что больше гуляет при луне, чем при солнце. Нам хорошо вместе, и это здорово. Я уверен, что это так и останется, даже когда у нас появятся девушки. Ну, как ты там, Тартоли, — еще не накадыхался? Кажется, смычок пора выбрасывать.