Читаем Кимоно полностью

— Тогда, если вы видите, как иностранцы целуются в обществе, вы думаете, что это очень неприлично.

— Для нас это отвратительно.

Это в самом деле так. Иностранцы целуются до такой степени неосмотрительно. Они целуются при встрече, целуются при прощании. Они целуются в Лондоне, целуются в Токио. Целуют без разбора своих отцов, матерей, жен, любовниц, кузин и теток. Каждый поцелуй вызывает нервную дрожь у наблюдателя-японца, какого бы пола он ни был; он поражен так, как если бы перед ним открыто проделали неприличный жест. Потому что поцелуй — распускающаяся почка нашей симпатии — вызывает в нем с непосредственной и детальной ясностью представление о другом акте, с которым он, по его понятию, неминуемо связан.

Японцы находят извинение для наших поцелуев в нашей невоспитанности, в нашем незнании, совершенно так, как мы извиняем грязные привычки туземцев. Но все же они смотрят на поцелуй как на неоспоримое доказательство низкого уровня нашей нравственности, как на знак развращенности даже не отдельных индивидуумов, а всей нашей цивилизации.

— Иностранцы целуются слишком много, — говорила кузина Садако, — это нехорошо. Если бы у меня был муж, я всегда бы боялась, что он целует кого-нибудь еще.

— Вот почему я так счастлива с Джеффри, — сказала Асако, — я знаю, что он никогда никого не полюбит, кроме меня.

— Опасно иметь такую уверенность, — загадочно ответила кузина, — женщина создана для одного мужчины, но мужчина создан для многих женщин.

Асако, наряженная в японское кимоно, внешне такая же японка, как и ее кузина, сидела в чайном домике Фудзинами. Она немного усвоила из урока чайных церемоний, при котором присутствовала. Но поразительная чистота и достоинство учительницы, дочери важной семьи, павшей в тяжелые дни, произвели на нее впечатление. Она хотела бы приобрести это спокойствие осанки, медленные, грациозные движения рук, строго размеренную речь. Когда учительница ушла, она начала подражать ее жестам со всей серьезностью человека, восхищенного другим.

Садако смеялась. Она предположила, что кузина дурачится. Асако же думала, что забавляет ее своей неуклюжестью.

— Я никогда не буду в состоянии сделать это, — вздохнула она.

— Но, конечно же, вы сможете. Я смеюсь потому, что вы так походите на Кикуйе-сан.

Кикуйе-сан была их учительница.

— Если бы я только могла поупражняться сама! — сказала Асако, — но в отеле это невозможно.

Обе стали смеяться над неудобствами совершения этих изящных обрядов старой Японии в переполненной мебелью гостиной «Императорского отеля», причем Джеффри будет сидеть сзади в своем кресле, попыхивая сигарой.

— Если бы у меня был маленький домик, как этот, — сказала Асако.

— Почему бы вам не нанять какой-нибудь? — предположила кузина.

— В самом деле, почему?

— Мысль показалась ей откровением. Так думала Асако и в тот же вечер изложила свой проект Джеффри.

— Разве не приятно было бы иметь собственный японский домик, такой маленький, прямо кукольный? — настаивала она.

— Ну да, — согласился ее муж утомленно, — это была бы большая игрушка.

Мистер Фудзинами был восхищен дипломатическим успехом дочери. Он понимал, что этот проект найма японского дома означает дальнейшее разделение мужа и жены, дальнейшие шаги по пути обретения блудного дитяти. Потому что он уже начинал смотреть на Асако с родственным чувством и оплакивать ее положение жены грубого чужестранца.

Мисс Садако вовсе не находилась под влиянием таких альтруистических чувств. Она завидовала кузине. Завидовала ее деньгам, ее свободе, ее откровенному счастью. Она часто думала об отношениях японских мужей и жен, и чем больше думала, тем больше завидовала счастливой брачной жизни Асако. Она завидовала ей женской завистью, стремящейся повредить и обокрасть. Она хотела отомстить за собственную неудачу, и, заставив страдать свою кузину, она думала сгладить собственную печаль. Кроме того, сама по себе интрига интересовала ее, обещала наполнить ее праздное существование и занять ее беспокойный ум. Привязанности к Асако у нее не было никакой; она и вообще не питала привязанности ни к кому. Она была типом современной японской женщины, результатом долгого унижения, браков без любви и внезапного интеллектуального освобождения.

Асако находила ее очаровательной, потому что еще не научилась различать людей. Она поверяла ей все свои планы, касающиеся нового дома. И вместе обе девушки объездили Токио, осматривая дома, в автомобиле, который Ито достал для них.