Опершись рукой на выступ скалы, я спрыгнул на пол пещеры; факел задымил. Пробегая мимо накренившегося зеркала, я увидел отражение высокого юноши, несущегося в вихре пламени и дыма. Его лицо казалось бледным, а огромные глаза — совершенно черными. Я выбежал на лужайку, забыв о факеле, от которого тянулся дымный шлейф. Подбежав к краю утеса, я сложил рупором ладони, приложив их ко рту и собираясь позвать Кадала, но внезапный звук, донесшийся сзади, заставил меня обернуться, как ужаленного, и задрать голову.

В звуке не было ничего необычного. Два черных ворона взлетели с холма и теперь возмущенно бранили меня с валунов.

Я медленно стал взбираться по тропе, ведущей мимо источника на склон горы над пещерой. Вороны, каркая, перелетели еще выше. Из зарослей молодого папоротника взлетели еще две птицы. Пара других продолжала трудиться над чем-то, лежащим под кустом одевшегося в нежные цветы терновника.

Я взмахнул факелом, прогоняя их прочь, и побежал.

Никто не мог бы сказать, как давно он погиб. Птицы, ветер и дождь начисто выбелили кости. Но я узнал его по выцветшим коричневым лохмотьям, на которых покоился скелет, и по старой изношенной сандалии, одиноко валявшейся неподалеку среди апрельских маргариток. Одна кисть отвалилась от сустава, и у моих ног лежали чистые хрупкие косточки. Я заметил, что мизинец был когда-то сломан, а затем залечен, но сросся криво. Сквозь ребра грудной клетки пробивалась апрельская трава. Напоенный солнцем воздух был прозрачен и чист и пах цветущим дроком.

Факел погас во влажной, сочной траве. Наклонившись, я поднял его. Не стоило швырять им в воронов, подумалось мне. Его птицы устроили ему подобающие проводы.

Услышав шаги у себя за спиной, я резко обернулся, но это был всего лишь Кадал.

— Я видел взлетевших птиц, — произнес он, глядя на останки под терновым кустом. — Это Галапас?

Я кивнул.

— Я видел головешки у входа в пещеру. Я догадался.

— Я и не знал, что прошло так много времени.

— Позволь мне заняться этим. — Кадал наклонился над скелетом. — Я похороню его. Иди и жди меня там, где мы оставили лошадь. Возможно, мне удастся найти там внизу какое-нибудь орудие или я спущусь в…

— Нет. Пусть он покоится в мире под терновником. Мы насыплем над ним холм, и пусть полый холм укроет его. Мы сделаем это вместе, Кадал.

Наносив мелких камней, в изобилии лежавших на склоне горы, мы сложили невысокий могильный курган, затем кинжалами нарезали пласты дерна, чтоб обложить ими могильник. К концу лета он зарастет папоротником и наперстянкой, и свежие травы укутают его словно саваном. Ненужные больше, мы оставили его.

Спускаясь мимо пещеры, я думал о том, как шел этой тропой в прошлый раз. Я помню, я тогда оплакивал смерть Сердика, расставание с матерью и Галапасом, все утраты, какие, казалось, предвидел я в будущем.

«Ты увидишь меня снова, — сказал он мне на прощанье. — Это я тебе обещаю». Что ж, я увидел его. И однажды, в этом я не сомневался, сбудется и другое его предсказание.

Меня пробрала дрожь. Перехватив быстрый взгляд Кадала, я отрывисто бросил:

— Надеюсь, у тебя хватило ума захватить флягу. Мне нужно выпить.

4

Кадал захватил не только флягу, он принес также пищи — соленой баранины, хлеба и прошлогодних олив в масле. Мы расположились на опушке леса и принялись за еду. Рядом щипала траву лошадь, а внизу, вдалеке, среди апрельской зелени полей и поросших молодым лесом холмов, блестели плавные изгибы реки. Туман рассеялся, и наступил прекрасный день.

— Ладно, — немного погодя сказал Кадал. — Что теперь мы будем делать?

— Отправимся повидать мою мать, — ответил я. — Если она, разумеется, все еще здесь. — И с внезапной яростью, о существовании которой в себе я даже не подозревал, добавил: — Клянусь Митрой, я многое отдал бы за то, чтобы узнать, кто повинен в содеянном!

— Да кто же это может быть, кроме Вортигерна?

— Вортимер, Пасцентий, кто угодно. Если человек мудр, мягок и добр, — с горечью продолжал я, — мне кажется, что рука любого, рука каждого поднимется на него. Галапаса мог убить разбойник ради куска хлеба, или пастух ради коров, или проходивший мимо солдат ради глотка воды.

— Это не было убийством.

— Чем же тогда?

— Я имею в виду, что в нем участвовало несколько человек. Свора всегда страшнее, чем волк-одиночка. Я бы сказал, это были люди Вортигерна, которые пришли со стороны города.

— Возможно, ты прав. Это я обязательно узнаю.

— Полагаешь, тебе удастся повидать мать?

— Я попытаюсь.

— Он… у тебя есть послание к ней?

Думаю, то, что он осмелился задать мне подобный вопрос, было мерилом наших отношений с Кадалом. А потому я ответил без утайки: