Читаем Хроники. Том первый полностью

1987 год, и моя рука, небожески поврежденная в идиотском несчастном случае, понемногу восстанавливалась. Мясо на ней было содрано до кости, и она до сих пор болела — такое ощущение, что она вообще не моя. Я не понимал, что со мной стряслось, — очень странный поворот судьбы. Все возможности разлетелись на куски. Весной начиналась запланированная сотня концертов, но теперь непонятно, смогу ли я вообще играть. Это отрезвляло. Пока стоял январь, но руке еще следует зажить и восстановиться. Я смотрел в огромное окно на заросший сад, гипс на руке доходил почти до локтя. Я осознавал, что мои дни музицирования, возможно, уже растворились в тумане. В каком-то смысле так и должно было случиться, поскольку прежде я обманывал себя, эксплуатируя ту кроху таланта, что у меня имелась, до точки полного перелома. Уже некоторое время мне это было известно. Но теперь картина несколько изменилась, и меня тревожили исторические последствия.

Публика кормилась равномерной диетой моего полного собрания сочинений на дисках уже много лет, но живым выступлениям, казалось, никогда не удается передать сам дух моих песен — живьем они не закручивались при ударе. Среди всего прочего, из них уходила интимность. Слушателям, наверное, казалось, что они бредут по вымершим садам и сухой траве. Моя аудитория или будущие аудитории теперь никогда не ощутят под ногами те свежевспаханные поля, на которые я готовился вступить. Тому было много причин — это из-за них бутылка виски опустела. Я всегда был плодовит, но тщательностью не отличался, и слишком многое отвлекало меня и превращало мою музыкальную тропу в непроходимые джунгли. Я следовал установленным обычаям, а они не работали. Окна заколочены и заросли паутиной много лет назад, и не сказать, что я этого не знал.

А до этого все изменилось, и далеко не абстрактным образом. Несколькими месяцами раньше произошло нечто из ряда вон выходящее, и я осознал некий набор динамических принципов, согласно которым можно было преобразовать мои выступления. Сочетая некоторые элементы техники исполнения, воспламеняющие друг друга, я мог двигать уровни восприятия, временные структуры и системы ритма, которые придавали бы моим песням яркость, вызывали бы их из могилы — разминали и выправляли их закоченевшие тела. Как будто с разными частями моей души беседовали ангелы. В камине пылал огонь, ревел от ветра. Завеса приподнялась. Перед Рождеством прилетел торнадо, разметал липовых Санта-Клаусов и вымел весь мусор. Почему для этого понадобилось столько времени — загадка. А то, что этого не случилось раньше, — стыд и позор. К тому же я знал, что написал идеальные стихи, дополняющие музыку того стиля, которого я теперь придерживался. Предыдущее десятилетие в профессиональном смысле выбелило и выпотрошило меня. Много раз я подходил к сцене перед концертом и ловил себя на мысли, что не держу данного себе слова. Что это было за слово, я в точности не помнил, но знал, что оно когда-то было. Я пытался его вычислить, но какие тут могут быть формулы? Может, если б я предвидел, что оно так будет, я бы заморозил все на подходах, но я не предвидел. Караван моих концертов, лихо несшийся вперед, завяз в автомобильной пробке, чуть совсем не остановился. Я слишком много раз собственноручно простреливал себе ногу. Приятно считаться легендой — люди будут платить только за то, чтобы ее увидеть, но большинству одного раза хватит. Надо предоставлять товар, не тратить зря времени — своего и чужого. На самом деле я не исчез со сцены, но дорога сузилась, чуть ли совсем не перекрылась, а должна была остаться широка. Я пока не ушел совсем. Я еще ошивался на тротуаре. У меня внутри затаился пропавший без вести, и мне следовало его отыскать. Время от времени я старался, очень старался подхлестывать себя. У природы есть средства от всего, и за ними я как правило шел к ней. И оказывался на лодке, в плавучем доме, в надежде услышать голос; медленно полз вперед; тыкался носом в безопасный берег среди ночи в какой-нибудь глуши; вокруг лоси, медведи, олени; невдалеке скрытный волк, спокойные летние вечера прислушиваются к зову гагары. Все обдумываешь. Но без толку. Я чувствовал, что со мной покончено, осталась пустая выгоревшая развалина. Слишком много помех в голове, и я не мог от них избавиться. Где бы я ни был, я — трубадур 60-х, реликт фолк-рока, стихоплет минувших дней, фиктивный глава государства, которое никто не знает. Я в бездонной пропасти культурного забвения. Называйте как угодно — мне этого с себя не стряхнуть. Выхожу из лесу, люди видят, что я приближаюсь. Я знал, о чем они думают. Мне придется принимать все как есть.