Всего только один вздох мне остался. Я уже устал. Меня больше не интересует ни торговля, ни даже стекло. Не знаю, понимаешь ли ты меня? Руки у меня больше не держат, грудь иссохла, я стар и почти полностью слеп. Я никогда не найду достаточно хороших слов, чтобы поблагодарить тебя за то, что все эти годы ты держал у себя Бридана и научил его ремеслу изготовления стекла, хоть оно и бесполезно в наших краях. Но возможно, это изменится, кто знает. В знак благодарности, а, может, и любви, я теперь использую этот последний вздох, чтобы сделать для тебя чешми-бюльбюль, а потом пусть будет, что будет.

Глаза синьора Миллефьори наполнились слезами от нежных слов, сказанных ему Храпешко. В сущности, ему и не было так уж важно научиться искусству изготовления стекла чешми-бюльбюль, но он все-таки хотел еще раз, а, может быть, и в последний раз, дать Храпешко шанс почувствовать себя, как в старые добрые времена, — значимым. С выраженным смыслом жизни.

— Давай сделаем его вместе!

— Давай!

Они пошли в одну из мастерских Миллефьори и вдвоем взялись за работу. Миллефьори произнес — говори, а Храпешко:

— Доведи температуру до 1723 градусов! — кричал Храпешко.

— Доведено до 1723 градусов, — отвечал Миллефьори.

— Сода с 72 процентами кварца.

— Сделано!

— Немного квасцов, немного медной соли.

— Всего понемногу!

Глаза Храпешко были полностью закрыты. Он держал голову высоко поднятой к небу, которого он не видел, жилы на шее натянулись, пальцы сжались в кулак.

— Обязательно пять процентов кобальта.

— Есть пять процентов кобальта!

— А теперь…

— А теперь..?

— А теперь янтарь… янтарь мягкий, как: душа, сонный и ранимый в одно и то же время…

— Сонный и ранимый…

— А теперь… несколько капель слез девственницы…

— Тебя заносит… Храпешко… тебя заносит.

— Хорошо… хорошо… можно без них.

Приготовив смесь. Миллефьори поставил ее в печь и стал ждать, пока Храпешко не скажет, что время пришло.

— Пора!

С помощью Миллефьори Храпешко залез на деревянную бочку, взял трубку обеими руками, сунул ее в печь, где клокотала раскаленная лава, потом вытащил, трижды вдохнул единственный и последний воздух, который Вселенная предназначала ему.

И дунул…

67

А потом наступила полная темнота!

Темная непроглядная темень.

Ни звука.

Он дышал. Слышал звук собственного дыхания, потом услышал еще какие-то отдаленные звуки.

Нет, ничего не слышно.

Прислушался.

Он осмотрелся вокруг и ничего не увидел. Вдруг где-то прямо перед ним появилась светлая щелка.

Неужели рассветает?

Не шире лезвия ножа. Он приблизил глаз к щелке.

На улице был день.

Он дышал.

И там он увидел.

Несколько батраков в белых рубахах и черных жилетах скатывали деревянные бочки с небольшой телеги и катили их к воротам дома. Недалеко от батраков на небольшом пригорке стоял голый по пояс мальчик лет десяти в коротких штанах. Он весело смотрел на работников. Он подпрыгивал на пригорке, топал босыми ногами в пыли, бегал вверх и вниз и что-то весело кричал работникам. Те не обращали на него никакого внимания, стараясь не уронить бочки с телеги. Двое из них стояли наверху и толкали бочки по двум толстым доскам вниз, а двое других их принимали. Потом за них брались другие двое и катили их к дому с широким двором, где человек с бородой, одетый чуть лучше остальных, велел им поторапливаться, потому что у них нет времени.

— Нет времени, нет времени, — кричал бородатый.

— Есть время, есть время, — хихикал мальчик с пригорка, повторяя каждую его фразу.

— Да замолчит он когда-нибудь, — кричал бородатый, а работники смеялись, совершенно не стараясь делать так, как он велел.

— Быстрее, быстрее!

— Медленнее, медленнее!

— Следите за бочками!

— Не следите за бочками!

— Это невозможно, — крикнул он и побежал к ребенку, а тот, увидев надвигающуюся опасность, отбежал и скрылся за пригорком. Бородатый сделал всего несколько шагов, затем вернулся назад к мастерам. Ребенок снова взбежал на пригорок, лег и продолжал лежа следить за работой. И смеяться.

После того как разгрузка бочек была закончена, бородатый вошел в дом, а четверо рабочих, тяжело дыша, сели у телеги. Двое вытащили белые платки и начали вытирать лоб и шею.

Полуденное марево. Середина лета. Земля сгорела и пересохла, и только пыль поднималась над всеми дорогами, ведущими в город. Из-за жары всякий раз, когда по дороге ехала телега, запряженная толстыми измученными лошадьми, пыль за ними поднималась так высоко, как если бы шла целая армия.

— Эй, малыш… — крикнул один из работников, сидевший в телеге, свесив ноги вниз.

— Мальчуган, подойди-ка.

Он поманил пальцем ребенка, который спрятался за небольшим кустом, и тот весело вскочил и побежал к ним, а работники улыбались, глядя, как смешно он бежит. Мальчик подбежал и сразу же начал грязным рукавом вытирать им вспотевшие лбы.

— Послушай… хочешь вина? — спросил один из них.

— Хочу.

— А что же ты теперь не сказал — не хочу? Из чувства противоречия?

— Вина хочешь, а его нет, — сказал второй, сидевший в телеге. — И мы хотим, ан нету. Но если ты чуток подождешь… то может быть…