— А девочка? — Храпешко не спрашивал, но постоянно смотрел на нее.

— Я научился делать чешми-бюльбюль!

— Ты научился делать стекло глаз соловья? — не веря, спросили мастера.

— Именно так.

— Просим тебя, Храпешко, добро пожаловать обратно в наше сообщество, оставайся, сколько захочешь, живи с нами, оставайся навсегда, только покажи нам, как делать такое стекло, только научи нас.

— К сожалению, сейчас я не могу, — продолжил Храпешко, — потому что мое сердце полно печали. А когда сердце полно печали, и душа становится непрозрачной, дыхание нечистым, а стекло хрупким.

— Это правда.

— А мальчик? — Мандалина не спрашивала, но постоянно смотрела на малыша.

— А девочка? — Храпешко не спрашивал, но постоянно смотрел на нее.

— Моя боль больше Монблана, глубже Женевского озера и выше Кёльнского собора. Моя боль согнула меня пополам, и я могу сказать, что на всем свете у меня остался только этот ребенок, которого вы здесь видите.

Затем он кратко рассказал свою печальную историю, а все ему сочувствовали и слушали с открытыми ртами. А больше всех Мандалина. А еще больше дух покойного Отто. А еще больше толстая Гертруда. А еще больше собаки и кошки, бегавшие по двору. А еще больше Шалу и все окрестности.

61

Гуза из Рагузы сказал, что Храпешко должен уехать.

Гуза из Рагузы, человек с глазами на затылке, человек, гревший задницу около Мандалины и моливший Бога, чтобы Храпешко не вернулся, присутствовавший при рассказах Храпешко, был первым, кто сказал, что Храпешко должен уехать.

Он боялся, что выйдет из игры, а он уже привык к чужому бизнесу и чужим деньгам, да и к чужой жене. А тому, кто хоть раз такое попробует, нелегко от этого отказаться.

— Храпешко должен уехать, — сказал он. — Он не обладает, то есть, у него нет никаких моральных ценностей. Он, наибезобразнейший ублюдок, осмелился вернуться и взвалить все свое бесстыдство на несчастную Мандалину которая его преданно ждала.

Мандалина исподлобья посмотрела на Гузу, явно желая сказать ему, чтобы он не молол всякую чушь.

Потом Гуза продолжил в том духе, что речь идет о честной христианской семье, которая приучена честно работать и зарабатывать себе на жизнь, и что эта семья не привыкла к таким гадостям, из-за которых он, Храпешко, должен гореть в аду.

Унижение.

Вот так определил Гуза возвращение Храпешко в семейство Отто. Унижение, которое может нанести только недочеловек с Балкан, у которого до сих пор половина мозга медвежья, а половина — ослиная.

Храпешко не стерпел оскорбления и стал рукой потихоньку нащупывать садовые инструменты. Но их уже давно не было. Он попытался вспомнить, где он их оставил в последний раз. Может быть, в сарае или за печкой. Может быть, под кроватью. Он думал, что если Гуза будет и дальше… но необходимости предпринимать что-либо не было, потому что Гуза внезапно и без объяснений схватился за живот, лицо его скривилось. Тем не менее, с гримасой боли на лице, он продолжил.

— Бедная Мандалина. Скромная и рафинированная. Мандалина. Она ночи не слала, переживая, что… может быть, что-то случилось с Храпешко, а он взял и вернулся. Это называется двоеженство… и наша церковь… негодуя, да и все церкви мира самым беспощадным образом осуждают…

— Ну, это не совсем так, — сказал Храпешко, — я поездил по миру и знаю…

— Молчи, когда говорю я, Гуза… души таких, как ты, должны гореть в аду. Несчастная Мандалина. — сказал Гуза и хотел обнять ее, но от боли не смог, да и Мандалина отодвинулась, — чистая, как капля росы, верная, как истинная христианка.

— Давай прекратим это раз и навсегда и нечего тут прославлять мои моральные ценности, — сказала Мандалина, с интересом глядя на корчи Гузы.

И Храпешко удивился, но ничего не сказал.

Все это время Мандалина ковыряла ногти, Гертруда сказала, что должна идти на кухню и что у нее дела, а другие, неожиданно для себя ставшие зрителями, решили остаться и досмотреть скандал и все остальные события до конца.

Храпешко хотел что-то сказать в свою защиту, но не знал что и поэтому все время молчал.

Гуза и дальше продолжал корчиться, пытаясь при этом доказать, что Храпешко должен уехать.

— Должен вернуться, откуда пришел. В ад! О, несчастная и честная Мандалина!

— Не мели чушь!

После того как Гуза немного успокоился, занялся принесенным ему стаканом красного вина, сел на скамеечку и замолчал, наступила тишина.

Мандалина смотрела на Храпешко, а он на детей, желая спросить про девочку. Но никто не давал ему никакого ответа.

Храпешко эта ситуация казалась невыносимой и еще больше боли собралось у него в сердце. Он хотел уйти, но не знал, куда и как. И думая, что, может быть, надо было остаться дома. Или не надо? Или уйти? Но куда?