Читаем Хранительница полностью

Князь тоже не стал тянуть с исполнением принятого им решения. Он собрал всех охранников: и служивших до этого ольрийцев, и набранных недавно наемников, – и устроил для них нечто вроде соревнований. В результате этих соревнований веками служившие княжеской семье благонадежные ольрийцы отсеялись первыми. Потом отсеялась и половина взятых на службу наемников. Оставшихся князь погонял еще немного и уже из них придирчиво отобрал себе примерно около двух десятков. Таш готов был продать душу змею, лишь бы этот проклятый мальчишка ткнул пальцем и в него тоже, но удача, верная подруга изгоев, на этот раз не оставила его и улыбнулась ему своей клыкастой улыбкой. Клыкастой потому, что немного погодя Таш понял, по какому принципу князь отбирал охранников для своей жены. Чтобы понять, что их объединяло, достаточно было всего лишь бросить взгляд на рожи построившихся в шеренгу мужиков, среди которых не было ни одной мало-мальски привлекательной. А потом Ташу стало и смешно и горько одновременно, когда молодой и красивый муж Рил, распределяя между ними обязанности, оказал ему доверие и поставил караулить спальню княгини по ночам в паре с унылым длиннолицым парнем по имени Гвенок, обладавшим тем не менее немереной силой и задатками хорошего бойца. В остальное время ее двери предстояло охранять двум чистокровным зимрийцам с почти черной кожей, а также с головы до ног покрытым шрамами бинойцу и саварнийцу. Остальные отобранные князем охранники должны были сопровождать ее везде, куда бы она ни направилась.

После замужества Рил так и не обрела душевного спокойствия. Медленно кружась в мелкой суете дворцовых дел, она не понимала ни кто она, ни зачем она здесь находится. У нее было ощущение, что внутри у нее все замерзло, даже сердце почти остановилось и бьется в груди редко, через раз. Ей казалось, что она похожа на куклу, такая же нарядная, красивая и безвольная. И мертвая.

Ее жизнь была расписана по минутам, постоянно налагая на нее заботы и обязанности, опутывая паутиной этикета. Людей вокруг себя Рил едва замечала, бесконечная череда лиц сливалась для нее в одно – слегка презрительное, холеное и холодное лицо князя, как некий символ ее дворцовой жизни.

Ее утро начиналось с того, что ее одевали и причесывали служанки, затем шел завтрак в обществе мужа и двух его министров, с которыми князь за едой обсуждал кое-какие дела. За завтраком следовала прогулка в саду, куда ее сопровождали молодые дамы и барышни – дочки и жены приближенных к князю дворян, безмерно гордившиеся такой честью, и два десятка гвардейцев в качестве охраны. Это непомерное количество охранников, кстати, удивляло Рил настолько, насколько она вообще способна была удивляться. Она, конечно, начала в очередной раз жизнь с чистого листа, и кое-что в ней подверглось изменению, но ее голова по-прежнему была при ней. Да и интуиция, на которую она и в прежней жизни полагалась гораздо больше, чем на ум, не стала подавать свой голос тише, чем раньше. И потому у нее не мог не возникнуть закономерный вопрос: от чего (или от кого) ее так усиленно охраняют? Ее муж на этот вопрос, так же как и на многие другие, отвечал расплывчато, что дало ей повод заподозрить его в том, что он что-то скрывает. Но она уже поняла, что характер данного ей богиней супруга таков, что требовать у него отчета в его действиях, во-первых, бессмысленно, а во-вторых, небезопасно. Нет, он никогда не сказал ей ни одного грубого слова, но смотреть, как у него на скулах ходят желваки, было страшно.

Потом шел второй завтрак, а после него – визит портных и примерка нового наряда с последующим долгим обсуждением того, как он будет смотреться с той или иной ее драгоценностью или именно к нему следует приобрести что-нибудь новенькое. Чуть позже визит княжеского ювелира, примерка очередной драгоценности и долгое обсуждение ее сочетаемости с тем-то и тем-то. Потом она обязана была посетить храм для вознесения молитвы о благополучии Ольрии и скорейшем появлении наследника, а также обязательной исповеди у священника. Из всех обязанностей тяжелее всего Рил давалась именно эта. Она физически не могла выворачивать душу перед малознакомым человеком, во взгляде которого ей иногда чудилось совершенно не праздное любопытство.