Читаем Хранитель Реки полностью

Даже Надюха – и та внесла свой вклад. Чувство прекрасного в девчонке, видно, было заложено изначально, и она очень точно скомпоновала итоговую экспозицию. Ефим поначалу не отнесся к рекомендациям девочки всерьез, но быстро убедился в своей неправоте. Так что Надюха честно отработала большое сливочное мороженое, которое в данный момент и уплетала, сидя на черном стуле с металлическими ножками и весело болтая ножками собственными.

Ей выставка тоже безумно нравилась. Во-первых, и Наташа, и Ефим рядом – она к ним уже успела здорово привязаться. Во-вторых, огромный светлый зал, множество людей в красивой одежде и музыка, совершенно неземная, – такого девчушка в своей жизни еще ни разу не переживала.

Да, публика, поаплодировав на открытии, уже разошлась по широким проходам, то и дело приостанавливаясь у развешанных по обеим сторонам картин. И ее было много, этой публики, очень много – не сравнить с недоброй памяти измайловским вернисажем. Хотя почему недоброй, сам себя поправил справедливый Ефим Аркадьевич. Не будь этого года на свежем воздухе – не было бы ни Вадика Оглоблина, ни нынешнего события, так волнующего кровь алчного арт-дилера. А уж какие там были котлеты с гречкой и кетчупом!

И все же здесь лучше, это однозначно. Ефим на секунду представил себе, как бы он назвал редкому покупателю вернисажа сумму в тысячу долларов за какую-нибудь, пусть даже и оглоблинскую, картину. Сколько было бы смеха! Здесь же Береславский твердо был намерен не продавать ничего дешевле заветной круглой суммы.

К стенду с оглоблинскими полотнами и акварелями тоже начали подходить люди. Не все выказывали восхищение, но было видно, что увиденное их задевает. Чуть позже Ефим научился различать среди них оглоблинских коллег, художников, которых на выставке тоже было немерено. Именно они постоянно сверкали на стенде Береславского вспышками «мыльниц», пытаясь разобраться, как это сделано.

Ефим не возражал против такого промышленного шпионажа, только ухмылялся, вспоминая историю рождения, например, вот этого шедевра – небольшой, меньше третьего формата, акварели, на которой была изображена пронзительная русская зима: белоснежный – а как его еще назвать? – снег, темные ели, узкая дорога в лесу и на дальнем плане – пара одиноких избушек.

Ефим лично присутствовал при хулиганском акте создания этого произведения: Оглоблин только что завершил акварельный портрет Береславского и помыл кисточки в маленькой баночке (кстати, писал художник с натуры, но получился Ефим Аркадьевич с трубкой, пижонским стиляжьим зеленым галстуком и такой наглый, что Наташка, увидев родное лицо, только радостно хихикнула). Ефим думал, что рабочий день Вадика на этом завершится, ан – нет. Художник в лоб спросил профессора:

– Хотите, создам шедевр из грязи?

– Хочу, – честно ответил профессор: Береславскому нравились изящные и при этом малобюджетные решения.

Вот Оглоблин и создал шедевр. Чистый белый цвет дала ему акварельная бумага «торшон», все остальное он взял из баночки с грязной водой, оставшейся после мытья кисточек. Точно, волшебство.

А вот и первый потенциальный покупатель объявился. Судя по часам и галстуку – не меньше, чем олигарх.

– Сколько стоит вот это? – брезгливо оттопырив нижнюю губу, спросил он про картину, на которой был изображен… череп козы. Оглоблин никогда не утруждал себя объяснениями, почему он взял тот или иной сюжет. А Ефим, как и договаривались, никогда не давал советов, если Вадик их не просил.

– Тридцать тысяч рублей, – спокойно сказал Береславский. И пожалел, что не назвал больше: продавать картину этому неприятному человеку ему не хотелось.

Подобное сложно объяснить, но процесс торговли картинами вовсе не напоминал Ефиму иные, знакомые ему прежде акты продаж. Картины реально было жалко. А отдавать их в неприятные руки вообще было жалко настолько, что лучше уж не отдавать. Черт с ними, с деньгами!

Но олигархический мужчинка и не был настроен на приобретение странного Вадикиного шедевра. Он только хмыкнул недовольно и двинулся по проходу дальше.

Следующей были вполне приятная молодая пара, вероятно муж и жена. И нацелься они на живописные останки козы или даже на созданный грязью зимний пейзаж – Ефим продал бы им за милую душу. А потом с удовольствием бы ощущал в кармане не такую уж и тощую пачечку. Но симпатичные молодые люди возжелали купить не козу, и не пейзаж. И ни одну из тридцати других картин. А захотели маленькое полотно «Красотки», повешенное не в самом удачном месте – близлежащая лампочка бросала на картину раздражающий блик.

Вот это уже было неприятно. Не блик, а то, что «Красоток» реально могли купить. Девчонок, столь чудесно искаженных волшебной Вадиковой кистью, что, перестав быть реальными персонажами, они стали только красивее и роднее зрителю. Ефим привык к этой работе и понял, что вовсе не хочет с ней расставаться, пусть даже и за тысячу американских долларов.

– Сколько девчонки стоят? – улыбчиво спросили молодые люди. Похоже, магия картины их тоже затронула.

– Сто тысяч рублей, – недобро вымолвил Береславский.