Читаем Хозяйка истории полностью

(Мог ли я выразиться таким слогом корявым? — Как это так «вот увидишь», если уже не «при жизни»? — Мое примечание.)

ты обретешь всемирную славу.

— И ты тоже, — сказала я.

— Несомненно, — согласился Подпругин.

…………………………………………………………

Иногда мне кажется, он что-то подмешивает мне в чай.

(Какая наивность! — Мое примечание.)

Надо бы проследить.

(Психотропные средства соответствующего действия, не скрою, действительно разрабатывались, однако у меня не было необходимости пользоваться ими. — Мое примечание.)

…………………………………………………………

Как тогда. Ведь дошло тогда до курьеза. Он заподозрил измену. Месяц ходил угрюмый, присматривался ко мне, прислушивался к каждому вздоху, я забросила дневник, чувствовала, что следит, а он и начальству наябедничал — я все понять не могла, о чем они со мной говорят, все кругом да около, пока сам как-то не брякнул:

— Корреляция с третьим лицом, дорогая, для меня несомненна в наших с тобой отношениях, имей в виду, моя экстрасенсорика меня никогда не подводит.

(Разумеется, я выразился элегантнее. — Мое примечание.)

«Ты спишь с другим» — если перевести на русский. — Интересно, и кто же это третье лицо?

У меня спина похолодела, когда он ответил кто.

(Да, ответил. И могу повторить. И не вижу ничего здесь «курьезного». Вопрос более чем непростой и более чем деликатный. Попробуем разобраться. Во избежание упреков в мужском шовинизме позволю себе допустить предельное обобщение: не важно кто, он или она, мужчина или женщина, кто-то из них двоих, из участвующих, представим, в совокуплении, на каком-то этапе копулятивного цикла делает малоприятное для себя открытие. Именно: вопреки реальному положению дел (и тел!) воспаленное сознание его непосредственного партнера, оказывается, целиком подчинено образу некоего третьего лица, отнюдь, понимаете ли, не абстрактного, однако в данном совокуплении не участвующего. Те, кому хотя бы однажды довелось услышать в известный момент любовных утех имя постороннего человека (простейший случай), без труда поймут, о чем я говорю. Как прикажете реагировать на услышанное? Признак ли оно чего-либо? Правомочно ли рассмотрение создавшейся близости как действительной, не мнимой, полноценно реализовавшейся, если этой действительности, немнимости, реализуемости демонстративно противопоставляется какая-то, мягко говоря, иллюзия? Много вопросов, ответов же нет и не будет, по крайней мере, универсальных. Жизнь, как легко убедиться из опыта, предлагает каждому стать безусловным арбитром своих поступков. Знаю, что многие, усугубляя возникшую дисгармонию, прибегают к решительным действиям, корректность которых порой может вызвать сомнения. Не приветствуя со своей стороны лиц, допускающих подобные жесты, особенно рукоприкладство, я, однако, обладаю способностью понять их. Впрочем, речь пока еще идет о проблемах, пускай для кого-то и болезненных, но по большей части сугубо житейских — личных во всяком случае, не государственных. Прекрасно. Сделаем шаг вперед — к драматизму иного модуса. Как быть, спрашиваю, когда дело касается не просто «утех»? когда оба партнера связаны узами сверхлюбовными и сверхбрачными — узами ответственности высшего порядка? Оставляя разговоры о ревности на совести Е. В. Ковалевой и соответственно за скобками настоящего комментария, сознаюсь, что я много, иногда мучительно много думал над этим нелегким и очень важным вопросом. Выводы мои были неутешительны. Я и сейчас готов считать, что поступил верно, когда в апреле 1979 года, в самый разгар общественно-политического кризиса в Афганистане, когда к власти в Кабуле пришли деятели клерикальной оппозиции, измученный сомнениями, наконец обратился к Руководству Программы, изложив свои наблюдения в рапорте — откровенно и четко. Вот что не могла мне простить Елена Викторовна, а ведь рапорт мой не имел для нее ни малейших последствий. Но не будем об этом. Читатель разберется сам, насколько «объективны» нижеприводимые замечания Е. В. Ковалевой, так или иначе связанные со мною выше изложенным. — Мое примечание.)

Я сказала, взяв себя в руки:

— Подпругин, ты слышал, что сказал? Ревновать к мертвому это не просто моветон, это признак умственного помешательства.

(Вот чего признак, оказывается. — Мое примечание.)

Я тебе не давала повода.

(А кто кричал: «Володька, Володька, любименький мой…»? Или забыла, как меня зовут? — Мое примечание.)

Ты кретин, Подпругин.

(Немецкое kretin, к сведению, происходит от латинского christianus — «христианин», ибо в Германии считали таких угодными Богу (согласно М. Фасмеру). — Мое примечание.)

Нет, он определенно кретин.

Иногда мне хочется убить его. Взять и убить.

(Что ж не убила? — Мое примечание.)

Это не жизнь, это мучение какое-то!.. Руки дрожат, даже писать не могу…

(Зачем же пишешь? — Мое примечание.)

Настрочить на меня ябеду!.. и о чем!