Мысли о Египте никогда не покидали моего воображения. Религия фараонов отравляет, наполняет сознание гимнами из Книги мертвых и галереей богов в образе существ со звериными головами: у одного морда крокодила, у других шакала, сокола, жука, козла, барана или змеи. Мой мозг – маримба [10]: каждый раз, когда палочка касается металлической пластины, звучит имя одного из божеств. Имя, заученное в юности по любимым книгам. Казалось, я забыл их все, но вот они снова блестят, как коллекция медалей, случайно найденных на улице. Осирис, Амон, Ра, Гор, Хатхор, Тот, Анубис, Шу, Тефнут, Селкет, Нут. Они гремят, словно град комплиментов в мой адрес, который разбивается вдребезги о крышу. Я могу потратить всю жизнь на перепись древних богов и не закончу ее, поскольку божеств, которым поклонялись египтяне, было больше, чем ибисов в дельте Нила. Но из всего водопада этих звонких имен у меня в руке остается одно, на нем и заканчивается счет: Нефтида. Этим нежным словом называли одну богиню. Она напомнила мне о Музе. Я решил наречь ее этим египетским именем. Что означает «Нефтида»? Я не знаю. Четыре тысячи лет назад она была незначительной богиней с небольшим числом почитателей. Думаю, ее любил самый благочестивый из небесных юношей, память о котором потерялась в веках и чей образ остался лишь в изображении сокола с тремя фаллосами. Нефтида, прародительница Музы.

Глава VI

Хулия дель Пасо-и-Тронкосо подняла нас с кровати в воскресенье, чтобы заявить:

– Ночью меня изнасиловали.

Талия побледнела сильнее, чем сама жертва, и мгновенно натянула ночную сорочку от испуга, что насильник бродит где-то рядом. Ошеломленный, я ощутил прилив болезненного любопытства, мне хотелось разузнать самые грязные подробности случившегося.

Хулия смотрела на нас бесхитростным взглядом почтальона, принесшего телеграмму и ожидающего чаевых. Но как нам следовало поступить? Начни она хотя бы судорожно рыдать, у нас был бы повод обнять ее и утешить. Она, однако, была спокойна, словно кролик перед удавом, и трогательна в своем зеленом наряде, заставлявшем видеть в ней ребенка всякого, кто не замечал притягательной стройности ее бедер.

– Не знаю, что делать. Я в растерянности. Но, пожалуйста, пообещайте, что не расскажете папе и маме о случившемся, – попросила Хулия.

– Кто эта сволочь? – спросила Талия.

– Алекс Тамбас, – призналась Хулия.

Три года назад Алехандро Тамбас был влюблен в Хулию. Он принадлежал к моему поколению и кругу друзей. Об этом сообразительном, даровитом и харизматичном парне говорили, что он обладал большим числом талантов, чем любой другой смертный. С такими рекомендациями Алекс достиг бы вершин в искусстве, науке или политике, если бы к его добродетелям не прилипла одна менее лестная характеристика – сумасшествие. Пару лет назад его клали и выписывали из психиатрических лечебниц так же часто, как ярые католички странствуют к своим любимыми святыням. Он обследовался у стольких докторов и был удостоен такого количества диагнозов, прогнозов и заключений, что на сегодняшний день невозможно установить, безумен ли он, здоров, гениален или просто валяет дурака. Лучший способ узнать, как чувствует себя Алекс, – спросить его об этом и поверить ему на слово, ведь он скорее признается, что болен, чем солжет, что здоров. Несмотря на неоднозначность своего состояния, он ни разу пальцем не тронул и букашку и уж тем более не причинил вреда ни одному человеку. Поэтому сложно было представить его в роли насильника.

– Алекс Тамбас, тот самый? – начал я допрос.

– Алекс? Мальчик, который был в тебя влюблен и лечение которого когда-то оплатила наша мама?

Хулия утвердительно кивнула головой, не разжимая губ. Выбор в пользу жеста вызвал у меня подозрение, что она потеряла дар речи вследствие шока. К счастью, после этого она заговорила. Мое наглое любопытство смаковало ее рассказ с наслаждением. Хулия ничего не умалчивала. Она описывала события со всеми подробностями, как всякая жертва насилия.