Читаем Холли полностью

Они читают вслух. Вернее, читает Барбара; Оливия выбирает стихи, но бережёт остатки своего голоса. Они читают Дикки, Ретке, Плат, Мура, Бишоп, Карра, Элиота, даже Огдена Нэша.[58] Однажды Оливия просит Барбару почитать «Конго» Вейчела Линдсея. Когда Барбара заканчивает чтение, Оливия спрашивает, не показалось ли ей стихотворение расистским.

– О, конечно, – отвечает Барбара со смехом. – Чертовски расистское. «Негры в винном погребе подняли шум».[59] Вы что, шутите?

– Значит, стихотворение тебе не нравится?

– Нет, я его обожаю. – Барбара снова взрывается смехом, отчасти от удивления.

– Почему же?

– Какой ритм! Всё равно, что топот ног! «Бумлэй, бумлэй, бумлэй, БОМ!»[60] Как песня, которую не можешь выбросить из головы, – прилипает, как пиявка.

– Выходит ли поэзия за рамки расы?

– Да!

– А за рамки расизма?

Барбара задумывается. В этой комнате, за чаем с печеньем, ей часто нужно подумать. Но это возбуждает её, можно сказать – возвышает. Она никогда не чувствовала себя настолько живой, как в обществе этой морщинистой старушки с волевыми глазами.

– Нет.

– Ага.

– Но, если бы я могла написать похожее стихотворение о Малике Даттоне, я бы обязательно это сделала. Только вместо «бумлэй-бом!» был бы выстрел. Это тот парень, который…

– Я знаю кем он был, – говорит Оливия, указывая на телевизор. – Почему бы тебе не попробовать написать о нём?

– Потому что я не готова, – отвечает Барбара.

2

Оливия читает стихотворения Барбары и просит Мари сделать копию каждого, а во время следующей встречи – не всегда, лишь иногда, – она предлагает что-либо изменить или подобрать другое слово. Оливия всегда произносит одну из двух фраз: либо «Ты отсутствовала, когда писала это», либо «Ты была слушателем, а не писателем». Однажды она говорит Барбаре, что восхищаться написанным можно лишь в одном случае: во время акта творения. «После этого, Барбара, ты должна быть безжалостной».

Когда они не беседуют о стихах и поэтах, Оливия с удовольствием слушает рассказы Барбары о её жизни. Барбара говорит, что выросла в ВСК – так её отец называет верхушку среднего класса, – и её иногда смущает, если к ней вежливо обращаются. А иногда она чувствует стыд и гнев, когда люди словно смотрят сквозь неё. И Барбара не гадает, повинен ли в этом цвет её кожи – она знает точно. Точно так же, как она знает, что сотрудники магазинов следят за ней – не украдёт ли она что-нибудь. Ей нравится рэп и хип-хоп, но выражение «мой нигга» вызывает у неё дискомфорт. Барбара понимает, что не должна из-за этого переживать, ей даже нравится YG,[61] но она ничего не может с собой поделать. Она считает, что эти слова должны вызывать дискомфорт у белых, не у неё. Но что есть, то есть.

– Скажи об этом. Покажи это.

– Я не знаю как.

– Найди способ. Найди нужные образы. Нет идей, кроме как в вещах, но это должны быть истинные вещи. Когда твои глаза, сердце и разум сливаются в гармонии.

Барбара Робинсон молода, лишь недавно получила право голосовать, но ей довелось пережить ужасные вещи. Она перенесла короткий суицидальный период. То, что случилось на прошлое Рождество в лифте с Четом Ондовски, было ещё хуже – это подорвало её представление о реальности. Барбара пыталась рассказать Оливии об этом, несмотря на то, что произошедшее казалось слишком невероятным, но каждый раз, когда она приближается к теме – например к тому, как чуть не бросилась под грузовик в Лоутауне, – пожилая поэтесса поднимает руку, словно полицейский, останавливающий поток автомобилей, и качает головой. Можно говорить о Холли, но, когда Барбара пытается рассказать, как Холли спасла её от взрыва на рок-концерте в аудитории Минго, рука вновь поднимается. Стоп.

– Это не психиатрия, – говорит Оливия. – И не терапия. Это поэзия, дорогая. У тебя был талант ещё до того, как с тобой случилось нечто ужасное, он с тобой от рождения, как и у твоего брата. Но талант – это как выключенный мотор. Он включается при каждой нерешённой проблеме – при каждой невылеченной травме, если угодно – в твоей жизни. С каждым конфликтом. С каждой тайной. С каждой сокрытой частью твоей личности, которая может быть не просто неприятной, а отвратительной.

Оливия поднимает руку и сжимает кулак. Барбаре кажется, что Оливии больно, но та всё равно крепко сжимает пальцы, впиваясь ногтями в тонкую кожу ладони.

– Храни это, – говорит она. – Храни долго, как сможешь. Это твое сокровище. Ты можешь пустить его по ветру и тогда тебе останется лишь память о восторге, который ты однажды испытала. Но пока оно с тобой – храни. Запомни это.

Оливия ничего не говорит про новые стихи, принесённые Барбарой – хороши они или нет. Не сегодня.

3