Читаем Химера полностью

Роман №2, "Конец пути", разворачивается внутри и вокруг кампуса захудалого педагогического колледжа в начале осеннего семестра. (В киноверсии сцены в кампусе снимались в донельзя неподходящем месте – в Свортморе, одном из самых симпатичных кампусов на востоке. Это было первой из серии губительных ошибок, совершенных авторами фильма, каковые, как подчас случается с авторами фильмов, соединяли заметный кинематографический опыт с заметным драматургическим невежеством.) Главное действующее лицо – аспирант-недоучка и онтологический вакуум по имени Джекоб Хорнер, который подвержен приступам паралича, поскольку страдает болезнью космопсисом, космовзглядом. По указанию своего врача в качестве своего рода терапии он преподает английскую грамматику, но предписание не срабатывает, как не сработало и его обучение. Он завязывает отношения с женой одного из своих коллег, этакой сбившейся с пути дочерью природы: природа может ненавидеть вакуум, но выказывает она свою ненависть стремлением поспешно его наполнить. Роман кончается незаконным и неумелым абортом, ставшим для молодой женщины фатальным (дело было в 50-х), и окончательным отказом от личности со стороны Хорнера. Кинокритик Джон Саймон точно подметил, что основная разница между романом и фильмом заключается в том, что если роман завершается душераздирающим выкидышем, то фильм настолько недоношен, что его стоит выкинуть с самого начала. Но нынче я вижу, что исходно закручивает пружину сюжета не что иное, как недоношенный характер полученного Хорнером образования, начиная с его полной дезориентации на перроне балтиморской Пенн-Стейшн, когда он впервые теряет способность двигаться, поскольку не может придумать никаких причин, чтобы куда-то пойти, – и, по всей видимости, никуда не может пойти без причины.

Эти два романа составляют маленький дуэт: нигилистическая комедия, и ежели не нигилистическая трагедия, то уж всяко нигилистическая катастрофа. Я сам двойняшка – из разнополой двойни – и задним числом вижу, что как писатель был ориентирован на то же самое повторение-с-вариациями, каковое представляем собой мы с сестрой: этакая своего рода прирожденная преизбыточность. За этим последовала пара очень длинных романов, "Торговец дурманом" и "Козлик Джайлс", каждый из героев которых начинает с радикально невинной ориентации, от которой в дальнейшем глава за главой избавляется. Эбенезер Кук, герой "Торговца дурманом", поступает в конце семнадцатого века в Кембриджский университет; к этому времени он губительно дезориентирован своим наставником, который исповедует космофилизм, сексуальную любовь ко всему на свете: мужчинам, женщинам, животным, растениям, алгебре, гидравлике, политическим интригам. Кука, как и Джекоба Хорнера, влечет к себе паралич; справляется он с этой тенденцией бескомпромиссным утверждением своей невинности вкупе со своей любовью к стихосложению: он программно заявляет о том, что он – девственник и поэт, так же можно выбрать себе двойную специализацию, и отправляется в Новый Свет с полномочиями поэта-лауреата провинции Мэриленд. Но патент его подложен, талант сомнителен, Новый Свет – отнюдь не то, что он был склонен ранее подозревать и подряжен воспеть; его невинность становится все более технической и несовершенной. В конце он вынужден жениться на шлюхе и подцепить весьма ходовую болезнь, чтобы вновь обрести владение, которое он не признавал за свое, пока его не потерял. Поэзия его становится чуть лучше, но написана она буквально красными чернилами – его собственной кровью – и почитаема по нелепым причинам. К тому времени, когда он по всем законам назначен поэтом-лауреатом, его это волнует как нельзя меньше. Эбенезер Кук посоветовал бы вам выбрать иную специализацию, отличную от Невинности, в которой, как он начинает постепенно видеть, он был повинен.

Козлик Джайлс, взращенный козами на экспериментальной скотоферме огромного, объемлющего чуть ли не весь мир университета, принимает за свою ориентационную программу миф о странствующем герое: его специализация, так сказать,– мифический, легендарный героизм. Проходит он свой курс отнюдь не на халяву, Джайлс должен на славу вгрызться в самые печенки знания и Кампуса, дабы получить свою степень. И после почти восьмисот страниц главное, что он, кажется, усвоил,-что им усвоенное никак не преподать: когда он пытается выразить невыразимое, его истины при передаче подтасовываются, превратно истолковываются, предаются вербализацией, институционализацией. Ему уже почти наплевать – как, я уверен, и многим серьезным преподавателям. Но это почти крайне существенно.