Читаем Харизма полностью

  Кофе вспенилось и поползло вверх. Я выключила газ и сняла турку с плиты. Как и мебели, посуды у меня неприлично мало. Я налила кофе в белую эмалированную чашку и заглянула в холодильник. Кажется, на ужин опять будет блюдо под названием 'фиг с маслом'. Дома я только завтракаю, и то не всегда.

  От сна на пустой желудок спасла жестянка с пловом 'Дядя Овощ', очень кстати обнаружившаяся в буфете. Вместе с ней - банка каперсов. Каперсы могут отправляться обратно в буфет, а плов я собиралась съесть.

  На жестянке была тревожная картинка: счастливые овощи с грядки собрались вокруг улыбчивого фермера с румяным лицом, в соломенной шляпе, джинсовом комбинезоне и колоском в уголке рта. Овощи обступили фермера и тянут к нему руки. Только вдумайтесь - овощи тянут руки. Но самым тревожным, на мой взгляд, являлось следующее: за счастливыми гримасами овощей, казалось, проглядывали ужас и страх. Словно стоит опуститься занавесу, и вокруг фермера взметнутся языки пламени, он обратится дьяволом и одним мощным тычком своей острой вилы отправит их всех в адскую дымящуюся пароварку за ангаром, или, чего хуже, в громадную сковороду с антипригарным покрытием, где днями и ночами зловеще булькает рафинированное масло. У овощей был один выход: подавить своего мучителя. В смысле, 'подавить' как в 'Алисе в Стране Чудес' - сунуть в мешок, сесть сверху и сидеть так, пока фермер не отойдет в мир иной, вернее, на удобрения. Эти некогда неуверенные в себе, круглыми сутками втирающие в свои тела запрещенные удобрения, принимающие солнечные ванны овощи постепенно ожесточатся, 'подавят' остальных фермеров-оборотней, и подгребут под себя все огороды мира. И настанет полная террора и ужаса эра 'Без ГМО'.

  Кстати, уже около месяца Дядя Овощ (да, блин, это его настоящее имя) находится в следственном изоляторе в ожидании суда за избиение супруги с нанесением особо тяжких телесных повреждений. Я собиралась съесть полуфабрикат из погребка милашки Дяди Овоща.

  Я отложила открывалку, высыпала содержимое банки на тарелку, сунула тарелку в микроволновку. Потягивая кофе, закурив, я таращилась на разогревающуюся неаппетитную массу с кусочками чего-то коричневого. Выглядит так, будто что-то испустило дух на моей тарелке. Работала вытяжка, и сигаретного дыма как не бывало.

  Взрослея, дети обожают винить родных во всем мыслимом и немыслимом, например, в плохой осанке или испорченных зубах. Я не исключение - гипнотизируя тарелку с пловом, винила бабулю за то, что она умерла. Она сказала: 'Идите к черту со своей химиотерапией. Я не хочу прожить последние месяцы безволосым беззубым чучелом. Мой вам ответ: нет'. Вот у кого 'нет' было любимым словом. Вот от кого я переняла это.

  Я думала об этом, об игральных костях, о темноволосой девушке из воспоминаний шимпанзе.

  Таймер пикнул, но аппетита как не бывало. Поставив чашку в раковину, я взяла 'Рюгер', прошлепала в спальню и положила его на прикроватную тумбочку. Волосы рассыпались по плечам - все еще сырые, холодные. Прямо в кофте и штанах я забралась под одеяло, выключила ночник. На часах высветилось 22:48.

  Не прошло и пары минут, как я вновь включила ночник, нашла телефон и, ежась от холода, вернулась обратно в кровать с трубкой. Палец скользнул по кнопкам, я знала этот номер наизусть.

  - Да.

  - Не соглашайся, пока не услышишь, что тебе предлагают.

  В трубке некоторое время кудрявилась тишина, потом мужской голос сказал одно-единственное слово:

  - Харизма.

  - Она самая. На всякий случай сразу предупреждаю: если скажешь, что спал, я обвиню тебя во лжи.

  Он хохотнул. У него приятный хрипловатый смех. Он курит больше меня в мой платиновый год как курильщика, а в тот год в день я выкуривала по полторы пачки на хрен. Но ему не нужны никотиновые пластыри, медвежьи услуги и жалость. Ему на это плевать.

  - Я не спал. Харизма, у тебя все в порядке?

  - Почему ты спрашиваешь?

  - У тебя такой голос, будто кто-то поцарапал твое столовое серебро.

  - У меня нет столового серебра.

  - Представь, что есть. Так вот, у тебя именно такой голос.

  Я резко выдохнула, ощутив знакомый, родом из нашего с этим хрипловатым голосом прошлого, укол раздражения:

  - Отгребись от моего голоса, Лука.

  - Слушай, ты позвонила, чтобы сказать мне 'отгребись'?

  - Нет, - я укрылась одеялом по подбородок. Блин. - Нет. Прости. Я не хотела.

  - Знаю, - сказал голос после паузы.

  Он действительно знал. Лука не обидчивый, его сложно довести до кипения. За время наших отношений, впрочем, мне удавалось и обидеть его, и вывести из себя. Я действую на него как красная тряпка на быка.

  - У меня проблемы и я не знаю, сколько коз мне придется отдать, чтобы я вновь почувствовала себя в безопасности.

  - Что произошло?

  Я не рассказала ему о тонированной иномарке, шимпанзе, Зарипове, расцветающей мании преследования. Пока я не уверена, во что мне это может вылиться, лучше держать язык за зубами.

  Я поведала Луке о том, в чем он может меня проконсультировать, а именно - что увидела и почувствовала, переступив порог собственного дома. Пистолет я, конечно же, опустила.