Читаем Казанова полностью

Примечательная личность – человек, кого фамильярно прозвали Бабе де ла Букетьер! Франсуа Иоахим де Пьер де Берни, родившийся 22 мая 1715 под Обена (и следовательно, на десять лет старше Казановы), был младшим сыном в родовитой, но небогатой семье. Ему было уготовано церковное поприще, он воспитывался у иезуитов в коллеже Людовика Великого, потом поступил в семинарию Святого Сульпиция. Блестяще закончив учебу, он предпочел стать завсегдатаем парижских салонов вместо того, чтобы посвятить себя Церкви. Наконец в 1741 году он решился ходатайствовать о бенефиции перед другом своего отца, кардиналом де Флери, некогда наставником, а потом первым министром Людовика XV. Несмотря на красноречие Берни, кардинал, плохо относившийся к его светской и легкомысленной жизни, ответил ему сурово: «Сударь, пока я жив, вы бенефиция не получите». «Ну что ж, монсеньор, я подожду», – тотчас ответил Берни с глубоким поклоном. Он продолжил веселую салонную жизнь, публиковал различные труды, в частности эротические стихи. В 1744 году, в возрасте двадцать девяти лет, он стал самым молодым французским академиком. Но удача улыбнулась ему по-настоящему, когда бывшая Жанна Антуанетта Пуассон, ставшая сперва госпожой д’Этиоль благодаря своему браку, а затем титулованной фавориткой короля, пригласила его к себе на ужин и заявила, что хочет, чтобы он стал ей другом. Опираясь на твердую поддержку маркизы де Помпадур, которой король ни в чем не отказывал, он получил небольшую пенсию, помещение в Лувре и, в конечном итоге, пост посла в Венеции. В сентябре 1752 года он покинул Париж. В то время как в Венеции «ожидали галантных похождений и весьма посредственного представительства», он «по этим двум статьям обманул официальные и общественные ожидания. “Через некоторое время с удивлением была отмечена моя стойкость к очарованию женщин в стране, где эта слабость не считается пороком”»[57]. Возможно, он хотел всеми силами загладить жуткое воспоминание, оставленное одним из его предшественников, графом де Фрулэ, который не только на глазах у всей Венеции водил шашни с монахинями из монастыря Святого Лаврентия, но и знался с известными своднями, регулярно снабжавшими его девками.

Благодаря донесениям шпиона Антонио Каймо инквизиторы знали все о его выходках и низостях, которые в конце концов надоели властям. Фрулэ без памяти влюбился в монахиню из монастыря Святого Лаврентия по имени Мария да Рива, которую увидел в приемной. «Страсть взаимная, неистовая, настоящая драма среди шутовства и пороков. Под маской, но всеми узнаваемая, Мария следовала за послом на пиры и возвращалась только на рассвете. Инквизиторы, возмущенные недопустимым поведением, приказали ей не покидать пределов монастыря и прекратить общение с Фрулэ, даже в приемной. Тот посмел пожаловаться в Версаль, что вызвало оживленный диалог между послом Венеции во Франции и министром правосудия Шовеленом. Посол ничего не добился: Марию перевели в монастырь в Феррару, там она повела себя, как прежде, влюбилась в одного полковника и вышла за него замуж»[58], – пишет Рене Вайо. Отсюда и упорное стремление Берни вести себя как образцовый посол. «Прибыв в Венецию, Берни хотел показать себя строгим, создать себе образ человека упорного труда, недоступного для соблазнов. Он, как и надеялся, произвел благоприятное впечатление на венецианских аристократов, несколько уставших от послов, прибывающих из Франции. Можно подумать, что Венеция играет столь малую политическую роль, что одни только верительные грамоты, которых там требовали, указывали на закоренелого развратника»[59].

Стоит ли из этого заключить, что Казанова все выдумал, приплетя Берни к столь вольным любовным интригам? На самом деле посол вел себя больше скрытно, чем воздержанно. Разумеется, он не отказался от сластолюбивых привычек, о чем свидетельствует его письмо от 1 сентября 1754 года к графине дез Аллер, урожденной Любо-мирской, жене французского посла в Константинополе: «Ваша монахиня сбежала из своего монастыря и укрылась в Падуе, которая есть самый унылый монастырь, который я только знаю. Я виделся к ней, и она приедет пообедать в мой загородный дом. Говоря об ее кокетстве, вы чрезвычайно изящно бросаете камешки в мой огород; задаете мне вопросы о неверности, которые, к счастью или к несчастью для меня, уже не могут привести меня в замешательство. Я веду жизнь затворника, и это тем большая моя заслуга, что мне весьма далеко до святости». Вот доказательство, что Берни был вполне способен в то время плести интрижки с монахиней. Он быстро понял, что в Венеции, где искусство притворства доведено до совершенства, «достаточно соблюдать форму, не проболтаться, и ты волен вести самую сладострастную жизнь; в этом плане его было совершенно не в чем упрекнуть»[60],– замечает Ж.-М. Руар. К счастью для описываемой истории (это придало ей красоты), но к несчастью для Казановы, не вышедшему из нее без потерь, случай, заправлявший венецианским мирком распутных интриг, распорядился так, что они повстречались.