Читаем Казанова полностью

Правая рука Казановы стала столь натруженной, что он едва мог ею двигать. Суставы левой руки почти лишились кожи и образовали одну большую рану из-за многочисленных волдырей. Окончание своего труда стоило ему больших страданий. Он уже был горд своим оружием, хотя еще не знал, для чего оно может пригодиться. (Казанова всю жизнь хвастал своим побегом. Казаротти писал в одном из писем: "Мне кажется, он теперь не может даже пообедать без того, чтобы не положить кусок свинца из Венеции, как Агафокл, став королем, не мог забыть о своих горшках.").

Его первой заботой было найти убежище для задвижки, чтобы ее не обнаружили при тщательном обыске. После многочисленных попыток он спрятал ее под сидением кресла. "Я был горд этим, я признаю. Но мое тщеславие шло не от успехов; ибо тогда удача играла большую роль, но особенно от того, что я смог устроить побег и имел мужество совершить его, несмотря на все неблагоприятные обстоятельства, которые в случае провала чрезвычайно ухудшили бы мою ситуацию и сделали бы невозможным освобождение".

После трех-четырех дней напряженных размышлений он решил сделать дыру в полу под кроватью. Он знал, что комната под его камерой, где он видел господина Кавалли, каждое утро открывается, и он надеялся с помощью веревки из простыней, которую он привяжет к ножке кровати, спуститься вниз, чтобы спрятаться за большим столом трибунала и как откроется дверь, убежать. Если сбир стоит на вахте, он уложит его своим стилетом. Но как мог он помешать тюремщикам убирать его камеру и обнаружить дыру и щепки? Кроме того, покусанный блохами, он требовал, чтобы ее убирали ежедневно.

Не найдя никакого основания, он тем не менее стал запрещать уборку. Через восемь дней Лоренцо спросил его о причине. Пыль заставляет его чудовищно кашлять и может довести до смерти, ответил Казанова.

Лоренцо обещал влажную уборку.

Это еще хуже; влажность приведет к чахотке. На целую неделю Казанова обрел покой. Потом Лоренцо приказал все прибрать, вынести кровать на чердак и зажечь свечу, чтобы можно было убраться получше. Казанова признается, что кровь застыла у него в жилах. На следующее утро он порезал себе палец, окровавил основательно платок и сказал Лоренцо, что от кашля у него разорвался сосуд в легких и ему нужен врач.

Доктор подтвердил разрыв сосуда и выписал рецепт. Казанова пожаловался на уборку, доктор также подтвердил опасения Казановы, как раз сейчас еще один молодой человек по той же причине лежит при смерти. Лоренцо обещал никогда не убирать. Сбиры поклялись убирать камеры только самых ненавистных заключенных.

Длинными зимними ночами Казанова проводил девять-десять часов во тьме; в туманные дни, которые зимой весьма часты в Венеции, было так тускло, что он не мог читать. Поэтому он решил поставить себе лампу. У него был горшок, где он делал яичницу-глазунью. Для салата он просил покупать оливковое масло. Фитиль сделал из хлопка, надерганного из стеганого одеяла. От сильной зубной боли он просил Лоренцо дать ему кремень, который днем лежал в уксусе. Стальная пряжка на его ремне служила кресалом. Так как врач прописал ему серную мазь от зуда, вызванного краснухой, он просил Лоренцо достать ему серы и серных нитей, масло для мази у него было. Теперь не хватало только трута. Он вспомнил, что велел портному положить на плечи нового костюма губку от пота. Новый костюм висел перед ним.

Но портной мог позабыть о губке. Казанова колебался между страхом и надеждой. Шаг, жест и он узнает. Он подошел к костюму, но не осмеливался потрогать, а упал на колени и пылко взмолился господу, чтобы портной не забыл о губке. Потом разорвал подкладку и нащупал губку. Вне себя от радости, он поблагодарил господа.

Чуть позднее он посмеялся над собой. Только под Свинцовыми Крышами он мог возносить такие безрассудные молитвы. Недостаток физической свободы привел к упадку духовных способностей.

Вскоре у него была лампа. На первый понедельник поста он назначил начало работы. Он боялся, что карнавал принесет ему сотоварища по камере. В самом деле, в воскресенье масляницы прибыл Габриэль Шалон из Падуи, который занимался запрещенным ростовщичеством с молодыми людьми из хороших семейств и знал Казанову. Шалон поздравил Казанову с тем, что он получил его в качестве товарища, и был уверен, что будет отпущен в тот же день. Казанова, рассказавший как он день за днем надеялся на освобождение, развеселился по поводу аналогичного заблуждения. Конечно он не отважился рассказать о каких-либо приготовлениях к побегу. Кроме того, болтливость Шалона мешала ему читать. Шалон был суеверен и хвастлив. Он непрерывно жаловался, что арест подорвет его доброе имя. Через четырнадцать дней после пасхи Габриэля отослали в Кватро.