Читаем Казанова полностью

И в конце своих мемуаров, почти в пятьдесят лет, он снова встретил в Триесте Ирену, дочь графа Ринальди, которую он когда-то лишил девственности; у нее была дочь девяти лет, которая очень ему нравилась и позволяла ласкать себя; девятилетнюю девочку у него увидел также другой любитель детишек, барон Питтони, и тоже выпросил себе посещение малышки и ее матери. И мемуары Казановы кончаются стилистически выдержанно: "Ирена покинула Триест с труппой, три года спустя я снова нашел ее в Падуе с дочерью, которая стала прелестной и с которой я возобновил нежные отношения". Но и отвратительный, опускающийся, стареющий развратник - тоже Казанова и тоже принадлежит картине. Он тоже подданный Эроса.

Эти последние годы перед возвращением в Венецию и годы после второго бегства из Венеции были каруселью страданий, мук, разочарований, унижений и литературных попыток. В Пизе ему пришлось продать крест ордена Золотой Шпоры. В Риме он стал членом академии "Неплодовитых". В Болонье он издал памфлет против двух памфлетов болонских профессоров, из которых один называл uterus животным, а другой ему оппонировал. Он напечатал это в 1772 году, речь шла о психофизических проблемах дам. Во Флоренции он перевел "Илиаду" итальянскими стихами. Другая брошюра, которая утеряна, стала причиной двадцатишестилетней переписки с Пьетро Дзагури и является основным источником сведений о последних годах жизни Казановы. Дзагури два года подряд добивался помилования Казановы. По его совету Казанова приехал в Триест, чтобы быть совсем близко к Венеции. Там он исполнял определенную агентурную службу для венецианского правительства и работал над польской историей: "Istoria delle turbulente della Polonia della mocte di Elisabetta Petrowna fino alla pace fra la Rusia el a Porta Ottomana...", Герц, 1774, 3 тома. Сочинение должно было состоять из семи томов, но другие тома из-за разногласий между автором и издательством не вышли. Из переписки Казановы (изданной Мальменти) следует, что он окончил труд еще в 1771 году.

В Триесте Казанова жил экономно, у него не было денег, только пятнадцать цехинов дохода из Венеции от двух его друзей. Венецианский консул в Триесте поддерживал усилия больного ностальгией Казановы. Наконец Казанова получает охранное письмо от 3 сентября 1774 года, которое разрешает ему свободное возвращение в Венецию. 14 сентября он сходит на берег в Венеции. На этом столь интересном месте Казанова прерывает свои воспоминания в двенадцатом томе.

Его радость была чудовищной, как и его разочарование. Самым худшим было то, что на родине ему было гораздо тяжелее добывать свой ежедневный хлеб, чем на чужбине. От Барбаро он унаследовал месячную ренту в шесть цехинов. Равным образом шесть цехинов он получал от Дандоло. Снова он искал службу, маленькое место, крошечную безопасность. Это была нагая бедность. Это была печальная жизнь. Конечно у него были друзья, он наслаждался родным языком, родным воздухом, родным небом. У него были кофейни, отечественные комедии, он мог, как всегда и везде, говорить обо всех великих князьях и лордах, своих старых друзьях. Он цитировал Дюбарри, царицу Екатерину II, Людовика XV, герцогиню Нортумберлендскую, своего друга, короля Польши.

Он вернулся домой, но слишком поздно, в пятьдесят лет, "старик".

Но у этого старого человека его лучшее время, его величие, было впереди. Пятидесятилетний начал, наконец, свою настоящую карьеру - литературную. Для женщин наслаждением был наверное двадцатилетний, тридцатилетний. Для мужчин он стал приятен только теперь, человек зрелый, человек мудрый, знаток мира, "философ", великолепный рассказчик.

В "Истории моего побега" Казанова рассказывает, как он начинал этим наслаждаться, что показал себя целому городу, став разговором целого города. Он посетил каждого инквизитора, каждый приглашал его к столу, чтобы услышать истории его побега и его дуэли в Польше. Он посетил патрициев, которые его особенно поддерживали: Дандоло, Гримальди, Дзагури, Моросини. Возвращение на родину доставило ему несколько счастливейших часов... Но далее каждый ожидал, что службу ему даст Венеция. Девять лет подряд он утруждался напрасно. Тогда он сказал себе: "Либо я не создан для Венеции, либо Венеция не для меня. Придется провести новую схватку, заново покинуть родину, как покидают приятный дом, где есть злой сосед."