Читаем Казанова полностью

1 августа Казанова из Лугано устанавливает контакт с представителем Венецианской республики в Турине, Берлендисом, и сообщает ему о своей публикации, над которой работает, чтобы подготовить таким образом свое возвращение в Светлейшую. 19-го числа он получает весьма учтивый и ободряющий ответ и ни на минуту не подозревает, что посланник шпионит за ним еще больше, чем сам сообщает: «Мне бы хотелось, чтобы талант автора был в должной мере вознагражден рукоплесканиями публики и чтобы эта публикация стала для Вас действенным средством добиться той цели, кою Вы преследуете… Из всего того, что я написал [в Венецию] в Вашу пользу, я не получил иного ответа, кроме того, что мой отчет о Вашем прибытии сюда и о Вашем достойном поведении был принят благосклонно». Вернувшись в Турин, Казанова тотчас поспешил подарить посланнику экземпляр своего труда для официальной передачи венецианским властям. 30 декабря 1769 года Берлендис пишет светлейшим и милостивым синьорам, своим уважаемым господам: «Казанова вновь прибыл в сей город и вручил мне экземпляр своего труда под заглавием “Опровержение Амело”, о печатании которого, коим занимался автор в Лугано, я уже имел честь сообщить Вашим Светлостям некоторое время назад. Я полагаю своим долгом представить само это произведение Вашим Светлостям, которые как никто другой сумеют оценить заслуги и усердие писателя. Я узнал, что он должен пробыть здесь какое-то время, с целью войти в милость к герцогу Савойскому, хотя неизвестно, каким способом он добьется этой милости и этой чести. Я, разумеется, не буду терять его из виду и стану сообщать Вашим Светлостям о развитии ситуации» (III, 745). Когда бедный Джакомо ознакомился с крайне сухим ответом, присланным Берлендису тремя государственными инквизиторами – Фламинио Корнером, Барбариго и Алвизе Ренье, для него это стало холодным душем. «Экземпляр сочинения Казановы, озаглавленный “Опровержение Амело”, был нами получен на прошлой неделе вместе с Вашим письмом от 30 декабря. Наш суд одобряет, что Ваше превосходительство продолжит, как обещает, безупречный надзор за каждым шагом этой особы, а также то, что воздержится ото всего, что может указать или вызвать малейшую к ней благосклонность» (III, 745). Решившись ничего не предпринимать, что могло бы вызвать гнев венецианского суда и не навлекать на себя беду, Берлендис совсем позабыл об авторе и его произведении, предоставив их печальной участи, и выразил свою покорность в письме от 3 февраля 1770 года: «Понимая, что мне не пристало и противоречит моему долгу оказывать снисхождение к человеку, впавшему в немилость у августейшего Суда, я держал себя с Казановой с величайшей сдержанностью, несмотря на добрые услуги, оказанные мне кавалером Раиберти и другими уважаемыми особами, к которым он вхож. По досточтимому приказанию Ваших Светлостей, я стану со всем тщанием избегать всего, что могло бы позволить заподозрить малейшую благосклонность, и не премину наблюдать за всеми его передвижениями, о каких сообщу Вашим Светлостям, в доказательство моего неукоснительного повиновения» (III, 745). Он в самом деле принялся следить за Казановой, сообщив инквизиторам 17 марта 1770 года, что тот отправился в Ливорно через Парму и Болонью. Джакомо Казанова будет прав, когда скажет, что в Венеции ты либо сам шпион, либо за тобой шпионят. Какое огромное разочарование, ведь он думал, что так ловко все утроил! Очередной провал! И на сей раз ему не вернуться на дорогую родину. Решительно, Республика слишком злопамятна по отношению к нему. На мой взгляд, она уже давно простила ему вину, которая привела его в тюрьму, однако не была еще готова простить ему побег, а главное – рассказ о побеге, которым упивались все европейские дворы. Светлейшая наверняка чувствовала себя униженной и осмеянной.