Читаем Катюша полностью

Катя действительно никогда больше не видела никого из участников тех памятных событий, имевших место в начале дождливого октября — хотя бы просто потому, что большинства из них просто не было в живых. Не довелось ей также ни вернуться в деревню Бобырево (о чем она, в общем-то, никогда особенно не жалела), ни домыть посуду или хотя бы оттереть с линолеума намертво присохшие кровавые пятна — это, по всей вероятности, сделал новый жилец Катиного однокомнатного скворечника. Думая иногда на эту тему, Катя искренне жалела этого незнакомого ей новосела, чье переселение в новое обиталище оказалось сопряжено с подобными неаппетитными делами.

С того расцвеченного красными брызгами октября прошло без малого два года, в течение которых Катя окончательно примирилась со становящейся все более реальной и осязаемой перспективой закончить свои дни старой девой. Именно так она себя и воспринимала, так видела себя изнутри, и иногда, стоя перед большим зеркалом в залитой солнечным светом ванной комнате, ловила себя на безотчетном удивлении, ища и не находя в своих густых темных волосах ни единой серебряной нитки — ей почему-то казалось, что их там должно быть много.

Дни проходили за днями, но ощущение нереальности окружающего мира не проходило, словно из одной разыгрываемой в театре абсурда пьесы она плавно переместилась в другую. Или даже не так, а словно, увидев кошмарный сон, она попыталась проснуться и не смогла, а лишь начала видеть другой кошмар — не такой страшный, но не менее путаный и безумный.

Катя неторопливо поднесла стакан к губам и сделала маленький глоток. Жидкий динамит взорвался в гортани, и через некоторое время теплая взрывная волна достигла желудка, рикошетом ударив в голову. Катя с бесстрастием постороннего наблюдателя отследила свои ощущения и удовлетворенно кивнула: эффект был в пределах расчетных значений. Она поставила стакан на стойку и зажгла сигарету, безучастно наблюдая за мельтешением цветных пятен на экране старенького телевизора. Си-Эн-Эн передавала очередной блок новостей: кровавый бардак на Балканах, покушение на сенатора, беспорядки в России... Она почти не слушала диктора, глядя на экран, как в некую разновидность калейдоскопа. Возникающие там образы были более натуралистичными, но несли такую же смысловую нагрузку, как и переливающиеся в зеркальной трубке узоры из осколков цветного стекла.

Она оглянулась, ища, куда сбить пепел, и бармен услужливо придвинул к ней отмытую до скрипа хромированную пепельницу. Катя рассеянно кивнула, выражая вежливую благодарность, и бармен коротко сверкнул заученной улыбкой. “Как два автомата, — подумала Катя с внезапной вспышкой иррационального раздражения. — Пепельница — кивок — улыбка — рюмка — улыбка — кивок — улыбка. Нажми на кнопку — получишь результат... Два станка с программным управлением. Вот если сейчас выкинуть что-нибудь дикое — например, запустить этой пепельницей в телевизор, он обязательно подойдет и спросит, все ли со мной в порядке. Вежливо спросит, вежливо выслушает ответ, улыбнется и тут же побежит звонить, потому что он так запрограммирован: при малейшем сбое в системе обратить на бракованную деталь вежливое внимание и срочно бежать звонить наладчикам”.

Катя не стала выкидывать диких номеров — иметь дело со здешними “наладчиками” ей не хотелось. Даже для разнообразия. Вместо этого она сделала еще одну затяжку, запив ее из своего стакана и снова проследив за воздействием выпивки на организм. За спиной шумно и со вкусом насыщались шофера грузовиков. Их сверкающие хромом и лаковыми бортами сквозь дорожную пыль многоосные чудища громоздились за большим, во всю стену, окном. Катя с вялым интересом прислушалась к разговору. Это была все та же ежедневная словесная жвачка, которую с разными вариациями можно было услышать в любом придорожном баре огромной страны, раскинувшейся от океана до океана. “Так же, впрочем, как и в любой пивнухе на просторах другой огромной страны”, — подумала Катя и перестала прислушиваться.