Читаем Карта неба полностью

Какое-то время он считал, что главное из них связано с местом, где творит писатель. Это должна быть хорошо проветренная и освещенная комната, изолированная от любого источника шума и с красивым видом из окна, который по возможности должен ежедневно меняться. Иной раз Уэллс даже обдумывал, какое время года наиболее благоприятно для писательского труда. Какая погода должна стоять за окном этого идиллического кабинета? Весенний день, придающий его писаниям веселый и радостный оптимизм? Осенний вечер, насыщающий слова приятной меланхолией? Или, возможно, зима, укутывающая все снежным покрывалом и словно бритвой прохаживающаяся по прилагательным? Но этого он худо-бедно уже достиг в последнем доме, где с согласия Джейн завладел одной из комнат, чтобы превратить ее в свою творческую крепость, в лабораторию слов. Мог ли он создать здесь исключительный роман? Вряд ли, но не потому, что вид из окна оказался чересчур заурядным или комната была слишком тесной, а потому, что он понял: никакие материальные условия не помогут, если они не дополняются неким душевным спокойствием, особым состоянием, которое он не мог определить иначе как благополучие души. Он был уверен, что это желанное и возвышенное спокойствие помешает ему писать как прежде, когда его романы получались из-за спешки неряшливыми и плохо отредактированными. Но как достичь этого прекрасного покоя? Как избежать умственной усталости и каждодневных забот, всякий раз отравлявших его мозг, когда он садился за стол, чтобы писать? Уэллс был убежден, что писатель, так же как художник, скульптор, ученый и любой человек, производящий плоды интеллектуального характера, которые способствуют прогрессу человечества или помогают развитию чувства прекрасного, не может жить нормальной жизнью, поскольку попросту не является нормальным человеком. И чтобы творить, необходимо создать себе вторую жизнь, отменяя требования другой, обычной, когда они мешают более возвышенным интересам жизни главной. Но даже если бы он, подобно некоторым своим коллегам, вел беспечное существование, ютился в мансардах, беззастенчиво брал деньги в долг, позволял, чтобы его содержали женщины или меценаты, все равно ему не удалось бы полностью исключить отвлечения и требования, порождаемые самим фактом его существования. Уэллс слишком хорошо это знал, и, как бы ни старалась Джейн освободить его от большинства повседневных обязанностей, он не мог побороть своих тревог, а они оборачивались тяжелым бременем для души, не давая ей устремиться ввысь.

Он мог убежать от самого себя и своих обстоятельств только куда-то за пределы нашего мира. Возможно, в замок, расположенный в стране грез, или в дом, летящий в пространстве, откуда можно созерцать Землю в уверенности, что никакие земные заботы не затронут и не отвлекут его. Однако он подозревал, что в конечном счете и этого будет мало, если только он не получит в дар бессмертие. Это окончательно освободило бы его от всякой срочности, накладываемой эфемерной природой самой жизни, от мучительной спешки, в которой человек обречен жить, любить, принимать решения и, разумеется, писать. Только тогда, в этих до смешного невозможных условиях, он сумел бы произвести на свет божий роман, который носил в себе; роман, который позволил бы ему занять место среди классиков; роман, в котором полностью отразился бы он сам, его способ мыслить и строить отношения с окружающими, его сознание, ибо каждая страница была бы написана путем исключения всех иных способов, с помощью которых могла бы появиться. Однако мысль о таких фантастических условиях, разумеется, не способна была его утешить, и прежде всего потому, что история литературы отмечена множеством исключительных романов, написанных авторами, которые, как известно, не получали в дар бессмертие и не парили под небесами. Причем многие из них жили в жутких условиях, их преследовали долги и всякие редкие болезни.