Читаем Карамело полностью

Но я представляю, Тетушка. Как будто все происходившее тогда снято на контрастную пленку с глубокими тенями и множеством силуэтов. Черно-белый фильм-churro, на экране мелькает прилипший к объективу волос. Тонголеле. Тропический ливень, жаркие джунгли, возбужденная черная пантера. Дверь ее гримерной ходит ходуном под натиском 3129 мексиканских мужчин, готовых съесть ее, вонзить в нее свои зубы, выпить кровь, проглотить ее сердце. Тон-го-ле-ле! Тон-го-ле-ле! Тон-го-ле-лееееееее!

Дверь разлетается в пыль!

Тонголеле едва хватает времени на то, чтобы спастись, она босиком выбегает из двери на улицу в сопровождении шестнадцати солдат и двенадцати полицейских и бежит по avenida[394] Сан-Хуана Латеранского вдоль вереницы автомобилей. Сирена воет, словно это вопит во все горло ребенок в кинотеатре.

Тетушка говорит:

– А я тем временем стояла за кулисами с билетом в одной руке и автоматической ручкой Малыша в другой. На Тонголеле было роскошное меховое пальто, пахнущее дорогими духами и жевательной резинкой, а на ногах – туфли из кожи змеи, что были очень модны в то время, – с открытыми пальцами и перекрещивающимися на лодыжках завязками. Помню, я любовалась ее покрытыми золотым лаком пальцами, когда толпа, ревущая словно стадо слонов, протискивалась по узким коридорам.

– Черт возьми! Только не это! – говорит Тонголеле.

Помню, я была так напугана, что прижалась к ней, словно обезьянка, а потом вдруг обнаружила, что сижу на заднем сиденье большого темно-красного «кадиллака» рядом с Тонголеле и несколькими ее друзьями, представь себе! Не было времени что-то объяснять. Никто даже не замечал меня, пока Тонголеле не спросила: «Ты любишь tamales?» И не успела я ответить, как она говорит: «Давайте все поедем в кафе «Такуба»*. «Куда прикажешь, моя королева», – говорит водитель. В зеркале заднего вида видна блестящая корона с рекламы пива «корона» на avenida Сан-Хуана Латеранского.

И Тетушка наслаждается происходящим. Она прекрасно проводит время. Жизнь удивительна! Откидывает голову. Смеется, показывая все свои зубы.

– И тут Тонголеле смотрит на меня своими глазами пантеры и спрашивает: «Простите, но кто вы?»

Разве Тетушка могла признаться, что она никто? Разве могла она протянуть помятый билет и протекающую ручку и сказать: «Я одна из ваших поклонниц и ждала вас за кулисами, чтобы пожать вам руку и поздравить вас, а мой Дядюшка куда-то подевался, поглощенный морем похоти, называемым публикой el Blanquita.

Но разве Дядюшке Малышу это не все равно? Он привык к такому. Для него это сущие пустяки. Он слоняется по клубам, где висят объявления вроде: ДЖЕНТЛЬМЕНЫ, БУДЬТЕ ДОБРЫ, НЕ БРОСАЙТЕ ЗАЖЖЕННЫЕ СИГАРЕТЫ НА ПОЛ ТАНЦПЛОЩАДКИ, ЛЕДИ МОГУТ ОБЖЕЧЬ СВОИ НОГИ, или же в туалете: БУДЬТЕ ДОБРЫ, УДЕРЖИТЕСЬ ОТ ТОГО, ЧТОБЫ ВАС РВАЛО В РАКОВИНУ. Где бы сейчас ни был Дядюшка Малыш, он не беспокоится о своей сестре.

– И как же ты поступила, Тетушка?

– Как поступила? Да так, как поступила бы на моем месте любая другая женщина.

– Придумала целую историю?

– Нет. Сначала нет. Первым делом я заплакала. История имела место позже. Сама не знаю почему, но, когда Тонголеле спросила: «Кто вы?», я вдруг задрожала. К тому времени все в машине замолчали, поняв, что я никто. «Кто вы?» – спросила она.

Слезы сами хлынули у меня из глаз, клянусь тебе, Лала. Я всегда была такой дурочкой. Когда я волновалась или кто-то кричал на меня, я сразу начинала плакать. И плакала часами напролет. А тут я почувствовала, как к моему горлу и к глазам подступает стыд, а все смотрят на меня и ждут, и в машине очень тихо, тихо, тихо. И тут, Лала, на какое-то мгновение меня охватила паника. Я уже была готова задохнуться в плаче, как чей-то голос произнес: «Она со мной».

Этот голос был слишком мягким для мужчины с таким большим телом – рослого, сильного и широкоплечего, словно горилла, но голос у него был таким добрым. Я видела его лишь со спины – шляпу и плечики его пальто, потому что, забыла тебе сказать, он сидел на переднем сиденье рядом с водителем.

– Она со мной, – говорит он.

– С тобой?

– Конечно. Со мной. Что-то не так, душа моя?

Я кивнула. И тут все опять начинают болтать, а он оглядывается на меня, и улыбается, и подмигивает, говоря тем самым: «Да, я знаю, что это ложь, и ты знаешь, что это ложь, но давай держать это при себе, хорошо?» И я опять становлюсь невидимой для всех, кроме него. Словно я всегда была невидимой до того самого момента. До тех пор, пока он не сказал: «Она со мной», я и не жила, верно?

Во всей этой давке, в попытках выбраться из театра живой, половина блесток на моей юбке осыпались, и конусы моего бюстгальтера выглядели как карта Оахаки, но мне было плевать на это. Я была так счастлива.

Когда мы подъезжаем к кафе «Такуба», он помогает мне выйти из машины и берет меня за руку. Но очень осторожно, да? Словно желая сказать всему миру: «Она со мной». И с тех самых пор, с тех самых пор…

Ей нет необходимости заканчивать фразу.