Я развязала его. Шатаясь и не глядя по сторонам, Френкель вышел из квартиры. Я слышала, как его шаги загрохотали по лестнице.

…Забегая вперед, скажу, что его нашли через сутки. Йосик Френкель сидел, прикрытый кустарниками, возле дома Марины Гонопольской. Его мертвый, тоскующий взгляд был устремлен вверх — в окна, за которыми, он знал, жила его Мальвина…

— Женя! Ну наконец-то! — закричала Марина, когда я, грязная и уставшая, появилась на пороге нашей конспиративной квартиры. — Ты где была? Я уж и не знала что подумать! Главное, утром запретила мне выходить из дому, а сама исчезла на целый день! Мне же страшно вообще!

— Переживешь, — проворчала я.

Заняв ванную, я до отказа отвернула оба крана. Ой, мама дорогая, как говорит один мой знакомый трансвестит, как же хорошо оказаться в мыльной пене после наполненного заботами трудового дня!

Плескалась я, наверное, не менее часа. А когда вышла — снова чувствовала себя человеком.

Марина, точно такая же, какой я оставила ее утром — розовая, веселая, в шелковом голубом халатике, — сидела на постели с журналом в руках.

— Ну ты что? Устала, да? А у меня хорошая новость! Сегодня я дала по телефону распоряжение перечислить на твой счет пятьдесят тысяч баксов! Нормально, да? — она заглянула мне в глаза — Это гонорар, за первое время.

Марина сделала паузу, давая мне возможность выказать пылкую благодарность, но я не оправдала ее ожиданий, пробормотав не очень разборчивое «спасибо». Деньги — это всегда хорошо, тем более что я их заработала. Но бог мой, как же я устала!

— Ну ладно, я не буду тебя ни о чем расспрашивать, — кротко продолжила Марина. — Давай лучше развлеку тебя чем-нибудь. Вот кстати! Помнишь, я вчера читала тебе статью «Красавица и чудовище»? Ну, где упоминали историю про китайского императора? Сегодня появилось продолжение, слушай: «Несколько лет назад известнейшая голливудская красотка Джулия Робертс отдала свое сердце „самому некрасивому мужчине Америки“ — музыканту Лайлу. Музыканта звали „страшилой“ даже самые близкие люди, а сам он давно привык к своей внешности и, казалось, нисколько ее не стеснялся. Лайл стал не просто очередным увлечением голливудской звезды — он, обойдя многих соперников, женился на ней. Они были вместе два с половиной года — невероятно много для Голливуда!..»

Медленно, очень медленно я подошла к Марине и вырвала у нее из рук журнал. Онемев, она уставилась на меня в испуге и даже сжалась на постели, но мне на это было плевать. Я посмотрела на номер журнала на обложке и только потом перевела глаза на клиентку:

— Знаешь, кто ты? Ты — маленькая лицемерная эгоистичная сучка! Так, значит, ты сегодня целый день не выходила из дома, да? Сидела, говоришь, ждала меня и боялась?! Врешь ты все! Откуда у тебя тогда взялось продолжение статьи про красавицу и чудовище? Ведь журнал помечен сегодняшним числом!

Я швырнула журнал ей в лицо. Вскрикнув, Марина отползла к стене.

— Ты все знала! Имя убийцы тебе стало известно сразу же, как только мы вскрыли посылку с куклой! Ты поняла, что ее прислал твой бывший муж, который называл тебя «моя Мальвина» и которому ты погубила жизнь, — вот почему ты так испугалась! Но в страхе ты пребывала недолго. Когда Френкель убил Егора Попова, ты поняла, что тебе нечего бояться, что бывший муж по-прежнему любит тебя!

Марина пробормотала что-то — совсем неслышно.

— Как ты связалась с Йосиком? Он позвонил тебе? Когда это случилось? Сразу же, как только я ушла из дому? Я, кажется, знаю, что было дальше! Ты пообещала ему… не знаю что, скорее всего — вернуться к нему. А взамен потребовала — что?! Ну говори, что?! Молчишь?! Да я и без тебя все знаю. Ты потребовала у него жизнь мальчика и стариков Гонопольских, которые стояли у тебя на пути! И знаешь, почему я поняла это? Потому что о существовании сына у твоего бывшего мужа до вчерашнего дня никому не было известно. Ты сама узнала это от меня вчера вечером! И рассказала о ребенке Иосифу! Который украл его. Только у него, по счастью, не поднялась пока рука на ребенка.

Странно… Но, слушая меня, Марина как будто распрямлялась и набиралась сил. Теперь она сидела на кровати совершенно спокойно, в свободной, вальяжной позе. И в чудных лазоревых глазах ее сверкало, горело торжество.

— Да, — сказала она и улыбнулась мне в глаза. — Да, но ты ничего не докажешь!

— Посмотрим, — сказала я и взяла телефон. Это был, наверное, сотый или сто первый раз, когда пойманный за руку преступник кричал мне, что на него нету никаких доказательств. — Пожалуйста, девочка, положи руки на стол и не шевелись. Я буду сторожить тебя, пока не приедет милиция. И не делай резких движений, потому что больше я не вступаю с тобой в переговоры и при малейшей попытке к бегству просто подстрелю. Прострелю локоть или коленку. И не надейся, что от этого тебя кто-нибудь защитит, потому что с этой минуты у тебя больше нет телохранителя.

Эпилог