Читаем Кара Господа полностью

Я сел на водительское сидение и зашелся в кашле. Боль была ужасной. Во рту появился железный привкус. Это плохо, очень плохо. Ведь в больницу мне ехать нельзя, а никого из тех, кому мог бы довериться, в Стамбуле не знаю. Разберусь как-нибудь, не привыкать.

— Держись, — прошептал я, глянув на Саяну, которая вновь открыла глаза. Джип сорвался с места и в рекордное время доставил нас домой. Пока мы были в пути, прислуга по моему звонку подготовила комнату и все необходимое.

Я внес девушку в дом, не обращая внимания на хрипы и хлюпанье в своей груди. Врач нас уже ждал. Он занялся Соболевой, уложенной мной на кровать, и мне позволено было перевести дух. Но услышав неутешительные новости, я вновь подскочил. Сделав все, что мог, врач ушел. Вернее, уселся ждать в соседней комнате, потому что когда он заикнулся, что ему пора, я так рявкнул, что эскулап вжался в стену.

Потекли часы, как принято говорить, томительного ожидания. Уколы и капельница поддержали девушку, но потом ее состояние резко ухудшилось. Дыхание стало прерывистым и поверхностным. А я ведь даже в больницу ее отвезти не могу, там мать Катрины, Лилиана до нее доберется, она уже получила Глеба и теперь жаждет убить и другую Соболеву. По санклитским законам она вправе сделать это из-за того, что придурок Глеб, брат Саяны, пытался убить ее дочь.

Я вглядывался в лицо девушки, что становилось все белее, а потом понял, что медлить нельзя — она уходила, мне было несложно это понять, ведь санклиты чувствуют приближение смерти человека. Ничего острого рядом не нашлось, пришлось просто расковырять свою вену иглой из капельницы и, приоткрыв рот Саяны, направить струйку крови в него.

Ранка быстро заросла. Я сел на стул у кровати и сжал ее руку — такую ледяную, и затаил дыхание. Слава Господу, щеки розовеют! Будет жить! Приоткрылись глаза. Понял, что улыбаюсь, как дурак. А потом она просто уснула.

Саяна

Говорят, есть несколько секунд утром после пробуждения, когда не помнишь всего плохого, что случилось вчера. Что ж, людям, у которых это так, повезло. У меня подобных благословенных секунд не было. Мой "процессор" загрузился мгновенно. Глаза открылись, и воспоминания сразу вернулись, заставив меня зажмуриться. Я свернулась в запятую от нахлынувшей одновременно душевной и физической боли, проклиная все на свете. Вдох-выдох, вдох-выдох. Через не могу. Есть такое слово — надо. Это любит повторять Глеб.

Глеб. О нем мне сейчас думать нельзя! Ни в коем случае! Иначе сойду с ума. Он жив. я чувствую. Это главное. Нужно на чем-то сосредоточиться. Несмотря на то, что даже думать больно. При каждом вдохе сильная тупая боль взрывается жгучим фейерверком. Я одно сплошное нервное окончание. Вот что бывает, когда не занимаешься спортом, а потом заставляешь мышцы работать сверх их возможностей. Но это пройдет. Надо дышать и отвлечься.

Хотя бы попытаться понять, где находишься. После обморока почти нет воспоминаний, одни отрывочные смазанные картинки. Машина, встревоженное лицо Горана, пулевые отверстия на его рубашке — как так? Пассажирское переднее сидение опущено, чтобы мне можно было лечь. Его надсадный кашель, кровь на губах, посеревшее лицо.

Я на его руках, он хрипло дышит, вносит в какой-то большой дом, несет наверх по лестнице, кладет на кровать. Надо мной склоняется смешное лицо — круглое, просто идеальный круг, маленькие глаза прячутся в складках, нос-пуговка, а под ним роскошные усы с кокетливо закрученными вверх кончиками. Эркюль Пуаро, да и только.

Мне удается внимательно рассмотреть этого колоритного персонажа, сегодня много было таких, зацепиться за эту картинку, чтобы не думать о Глебе. Потом ничего. Хотя нет, из глубин памяти всплывает еще одно воспоминание — Горан сидит у постели и держит меня за руку. Его ладонь горячая и сильная. Он все такой же встревоженный, лицо серое, а дыхание хриплое. Но мужчина улыбается. На моих губах вкус крови, но я чувствую, как становится легче, болезненное состояние медленно уплывает, словно отступая на задний план, и на смену ему приходит спасительный сон. Теперь точно все.

Итак, куда же Горан меня принес? Глаза не хотят открываться вновь, но им придется. Похоже, они опухли по максимуму. Вокруг сумрак. Ночь? Первое, что попадает в поле зрения — мои руки, прижатые к груди. Ладони забинтованы каким-то голубым бинтом. Разглядывая их. замечаю странность. Я и так нечасто делаю маникюр, обычно просто коротко стригу ногти. А вчера руки вообще были как у колхозника-трудоголика — грязные и исцарапанные. Сейчас же пальчики чистые, розовые, как после бани.

Мне удалось, морщась и ругаясь, дотянуться до головы. В волосах нет земли, песка и травы, они шелковистые на ощупь. Весь мусор из них явно вычесан.

Следующее "открытие" — ночная рубашка на моем теле. Кажется, шелковая, белая или кремовая, не разберешь, с кружевами, чтоб их. Догадка пронзила мозг, и я резко легла на спину и задрала подол. Белья нет! То есть меня раздели, вымыли, одели. Кто?