— Нет, — возразила Дора, — я останусь, буду заботиться о вас. Я умею готовить, шить, стирать.

— По мне, так пусть остается, — подал голос Сухостой. Дора вопросительно взглянула на Педро Пулю:

— Ты же сказал, что никто не сделает мне ничего плохого…

Педро Пуля смотрел, как светятся ее волосы. В склад заглядывала луна.

Дора, мать

Кот шел вразвалку, особой своей походкой. Он потратил уйму времени, безуспешно пытаясь вдеть нитку в иголку. Дора уложила Зе Худышку спать и теперь приготовилась слушать, как Профессор читает ту чудесную историю из книги в синей обложке.

Кот, раскачиваясь всем корпусом, медленно подошел к ним:

— Дора…

— Да, Кот?

— Хочешь сделать мне любезность?

— Да.

Кот разглядывал иголку с ниткой с таким видом, словно перед ним стояла невероятно сложная задача, решение которой невозможно найти.

Профессор отложил книгу, и Кот сменил тему разговора:

— Совсем глаза испортишь, Профессор, если будешь столько читать. Если б хоть электричество было…

Кот нерешительно смотрел на Дору.

— Что случилось, Кот?

— Эта нитка, что б ее… Никак на вдену. Никогда ничего труднее не видел…

— Дай-ка сюда.

Дора вдела нитку в иголку, завязала узелок. Кот заметил Профессору:

— Только женщина может справиться с этой штукой…

Кот хотел забрать у нее иголку, но Дора не отдала, спросила, что нужно зашить. Кот показал разорванный карман пиджака. Это был тот самый кашемировый костюм, который носил Хромой, когда вдруг превратился в сына богачей из Грасы.

— Шикарный костюмчик, — похвастался Кот.

— Красивый, — согласилась Дора. — Сними-ка пиджак.

Профессор и Кот следили за ней с каким-то благоговением. По правде говоря, это не было шедевром портновского искусства, но никто никогда в жизни ничего им не чинил. Только Кот и Фитиль имели привычку зашивать свою одежду. Кот — потому, что хотел выглядеть элегантным, и у него была женщина, а Фитиль — из любви к порядку. Остальные таскали свои лохмотья, пока они не превращались в непригодную для носки рвань. Тогда они выпрашивали или воровали другие штаны и пиджаки. Дора закончила работу:

— Еще есть что-нибудь?

Кот пригладил блестящие от бриллиантина волосы:

— Рубашка на спине.

Он повернулся. Рубашка была располосована снизу доверху. Дора велела Коту сесть и стала зашивать рубашку прямо на теле. Когда он в первый раз ощутил прикосновение ее пальцев, по его телу пробежала дрожь. Совсем, как в те минуты, когда Далва, лаская его, легонько царапала его спину длинными накрашенными ногтями, повторяя:

— Кошечка царапает своего котика…

Но Далва никогда не чинила его одежду. Наверное, и нитку-то в иголку не могла вдеть. Ей нравилось развлекаться с ним в постели, и она намеренно царапала его, стараясь возбудить, вызвать чувственную дрожь, чтобы их любовь была более пылкой.

А Дора — нет. Ей такого и в голову бы не пришло. И прикосновения ее рук, с кое-как подстриженными ногтями были совсем другими, материнскими. Мать у Кота умерла, когда он был еще совсем маленький. Она была хрупкой красивой женщиной. У нее тоже были шершавые руки: жене рабочего не приходится думать о маникюре. И она точно так же зашивала ему рубашки — прямо на спине.

Рука Доры снова прикоснулась к нему. Но на этот раз дрожь не пробежала по его телу; он почувствовал совсем иное: нежную ласку, ощущение безопасности, которое дарят материнские руки. Дора стояла у него за спиной, Кот не мог ее видеть. И он представил себе, что это вернулась его мать. Он снова стал маленьким, на нем надета пестрядевая рубашонка, которую он порвал, играя на холме. И тогда появляется мама, усаживает его перед собой, и ее проворные пальцы ловко управляются с иглой, время от времени прикасаются к нему, и его переполняет ощущение безграничного счастья. Никакого желания. Только счастье. Мама вернулась и чинит ему рубашку. Как хочется положить голову к ней на колени и услышать, как она напевает колыбельную, как когда-то в детстве.

Кот вдруг вспоминает, что он еще ребенок. Но только по возрасту, в остальном же — взрослый мужчина. Он ворует, чтобы не умереть с голоду, спит каждую ночь с проституткой, берет у нее деньги. Но сегодня вечером он опять чувствует себя ребенком, забывает Далву, ее возбуждающие руки, губы, впивающиеся в него долгим поцелуем, ее ненасытную плоть. Он забывает о том, что он — начинающий карманник, владелец крапленой колоды, карточный шулер. Он забывает обо всем, он просто четырнадцатилетний мальчишка, и мама зашивает ему рубашку. Как хочется, чтобы она пела, убаюкивая его. Одну из тех колыбельных песен про буку: