Читаем Кануны полностью

В избе никого не было. Он налил в самовар воды, наложил углей и зажег лучину. В железной трубе враз зашумело пламя. Но, кроме чугунка вареной картошки и хлеба, в залавке у Гривенника ничего не было. Микулину волей-неволей пришлось идти в лавку. Он поздоровался, купил полфунта постного сахару и две ржавые селедки. Его пропустили без очереди, но зато с головой закидали вопросами:

— Миколай да Миколаевич, говорят, и каперацию закрывают. Правда ли?

— Врут!

— А чево это значит дифа… диференция-то какая-то? Я насчет паевых-то.

— Говорят, и налогу прибавка?

— Пуля это!

— А стоит ли озимовое-то сиять? Говорят, все отымут, всех в коммуну загонят.

Микулин отбояривался где шуткой, где всерьез, пробовал выбраться, но люди окружили его:

— Ты погоди, погоди, Миколаевич.

— Чево, и тебя чистить-то будут?

— Он не мерин, чего его чистить.

— На шесть часов! Чистка-то!

— Ну а эти, которые чистят, сами-то оне чистые ли?

— А ты чего, баню хошь затопить?

— Чистые не чистые, одна благодать.

— У рыжего-то… и ноги в ботиночках.

Микулин сразу сообразил: приехал Яков Меерсон. Председатель выскочил из лавочной давки. Самовар кипел, весь в пару. Гривенника все еще не было дома. Не успел Микулин нарезать хлеба, как прибежала Степанида-уборщица:

— Миколай Миколаевич, требуют!

— Та ска-ать, это… скажи, что сейчас иду, — Микулин пожалел, что не запер ворота. Степанида ушла за лошадью. Он поел и на скорую руку, обжигаясь, выпил стакан жидкого чаю. Ощупал печать, штемпель и документы, одернул рубаху и подтянул голенища: «Ну, была не была…» И вышел на улицу.

У исполкома стояла отпряженная милицейская бричка, лошадь Скачкова хрупала завядшим клевером. «Так… и Скачков тут. — Микулин покашлял. — А кто третий-то?»

Третьим членом комиссии был некто Тугаринов, еще без должности, присланный из области на укрепление руководящего районного состава. Вся троица сидела в комнате ККОВ, тут же сидел и бухгалтер маслоартели Шустов, и секретарь ячейки лесной объездчик Веричев. Микулин с бодрым видом поздоровался со всеми за руку.

— Товарищ Микулин, — Тугаринов говорил тихо, словно в больнице. — А какое у нас сегодня число?

— Та ска-ать, вроде бы это… шешнадцатое.

— А день?

— День? День пятница.

— Вот-вот, она самая и есть. — Тугаринов улыбнулся. — Так разве не на сегодня чистка намечена? Мы тебя полдня тут ждем, а от тебя ни слуху ни духу…

— Собранье… В Шибанихе, та ска-ать, — начал теряться Микулин.

— Ну, насчет собранья мы тоже знаем, — вступился Скачков и поправил кобуру. — Вы провалили собранье, товарищ Микулин. Об этом разговор после. А счас немедля соберем членов ВНК.

Микулин был рад выскочить из прокуренной комнаты ККОВ, но собрать ВНК — волостную налоговую комиссию — тоже было делом нешуточным. Он быстро прошел в свой кабинет — комнату с телефоном, — быстро написал семь повесток и велел Степаниде разнести и вручить под расписку. Специальный список и карандаш для росписи в получении повесток Степанида держала в левой, сами повестки в правой руке:

— Я как двери-ти буду открывать? — жаловалась она.

— Коленом, локтем, а где и лбом! — научил Микулин. — Та ска-ать, сама не маленькая.

— Коленом, лобом… — проворчала Степанида и задом открыла двери. Она выпросталась в коридор.

Дверь за ней закрылась сама. Микулин знал, что один член ВНК — Сопронов — в Залесной, три других живут в иных деревнях, а те двое, которые ольховские, спрячутся либо не будут расписываться. Знала обо всем этом и сама Степанида… Было уж так, и не один раз. С тех пор как дважды пересмотрели объекты обложения, члены ВНК боялись ходить в исполком. Все они были одновременно и членами СУК в своих деревнях. По настоянию из уезда почти со всех бобылей налог целиком скостили, на маломощных было наложено с кого пять, с кого восемь рублей. Зато всем остальным налог был удвоен, а то и утроен, а на таких, как Гаврило Насонов или шибановские поповны, наложено было по двести-триста рублей. Микулин боялся глядеть людям в глаза. А тут еще колхоз, да дела с Палашкой, да вот и чистка сегодня. Микулин не успевал думать обо всем, о чем требовалось…

Он вышел в зало — как называли теперь ольховскую избу-читальню. На сцене стоял стол, накрытый красной материей, с тем же, всем известным графином. Новые скамьи были расставлены от сцены до задней стены, висячие лампы заправлены керосином. Ламповые стекла старательно вычищены. Секретарь Веричев не зря постарался, да и Степанида не подвела.

Микулин не знал, что такое чистка, как ее проводят и к чему надо быть готовым. Он боялся спросить, как это все будет происходить… Будут чистить. А что значит «чистить»? Исключать всех подряд, что ли? Ладно, была не была… Та ска-ать, в случае чего, руки-ноги пока не отсохли.

— Товарищ Микулин! — послышался голос Тугаринова. — Где же члены вашей налоговой комиссии?

«Не нашей, а вашей», — мысленно произнес председатель и широко развел руками:

— Та ска-ать, не пришли…

— Хорошо, соберешь завтра. А теперь начнем работу комиссии. Иди, приглашай именинников.

— А как, товарищ Тугаринов, насчет товарища Сопронова? Он у нас механически выбывший.