Читаем Кануны полностью

Ерохин поставил жирную птичку напротив трех первых пунктов и, смахнув со стола хлебные крошки, задумался. Какие же результаты за сутки работы? Организовать чрезвычайную комиссию в Ольховскую волость губком потребовал специальным письмом. К письму прилагались машинописные копии двух анонимных писем, сообщавших о порке селькора и контрреволюционной деятельности бывшего дворянина Прозорова и благочинного Сулоева. Предлагалось подготовить материал по выселению. Ерохин, не медля ни дня, возглавил комиссию и выехал на место. Но он приписал к трем основным пунктам в блокноте еще семь. Так или иначе, семь этих вопросов настойчиво упоминались во всех последних директивах губкома и губисполкома и по ним надо было тоже немедленно отчитываться перед губернией.

Итак, четвертый пункт: три здешних колхоза. Один из них — кредитное товарищество — объединял около двух десятков деревень с охватом тридцати пяти процентов населения. Все кредиты, отпущенные сельхозбанком, были распределены и использованы по назначению, товарищество росло. Члены кредитки сами организовали прокатный пункт о сельхозинвентарю, а некоторые уже написали заявления о том, чтобы объединить по паям часть надельных земель для совместной обработки. И все это вполне отвечало требованиям губернских директив о развитии производственной кооперации. Правда, тут Ерохин каждый раз слегка спотыкался. Последнее время губерния, с одной стороны, хвалила его за рост кредитно-машинных колхозов, а с другой — ругалась и требовала какого-то особого подхода в распределении кредитов и машин.

Он как-то замял, незаметно для себя выпроводил из головы это недоразумение и перешел ко второму колхозу.

Ольховская маслоартель была гордостью всего окружного союза молочной кооперации, а потому, само собой, его, Ерохина, гордостью. Недавняя покупка нового сепаратора и быка-производителя закрепила успех этого колхоза, и теперь артель объединяла более восьмидесяти процентов здешнего населения. Иными словами, почти все хозяйства волости, имеющие коров, оказались кооперированы, и это была не просто сбытовая кооперация, но в какой-то степени и производственная.

Ерохин встал, скрипя сапогами и половицами, прошелся. На очереди оказалась Ольховская коммуна имени Клары Цеткин. Но об этом колхозе ему даже не хотелось думать. Практически колхоз развалился, члены его разъехались, земля не обрабатывалась, а во всех отчетах и сводках коммуна по-прежнему числилась.

Он взглянул на пятый пункт, но дело с сельхозналогом и самообложением оказалось у Микулина как раз на высоте. А вот шестой пункт — о чистке в кооперации — опять же был не то чтобы неприятным, но каким-то неопределенным и потому тягостным.

Седьмой пункт — крестьянский заем, тоже все хорошо, вопрос с регистрацией батраков и организацией группы бедноты решен положительно. Ну, а контрактация посевов и договора — это лузинская епархия. Пусть занимается, прямая обязанность заведующего финотделом уисполкома. Тем более Лузин бывший председатель здешнего ВИКа.

Ерохин потянулся, зевнул. Сказывалась бессонная ночь. В комнате появился Микулин, он с напряженною расторопностью прикрыл дверь.

— Товарищ Ерохин! Прозоров приведен. Товарищ Скачков велел сказать.

— Так. Иду. — Ерохин заправил гимнастерку. — А ты, Микулин, немедленно собери группу бедноты.

— Быстро не собрать, товарищ Ерохин, праздник, вишь, казанская…

— Что значит не собрать? Что значит праздник?

Микулина словно ветром сдуло.

Секретарь прошел в соседнюю комнату.

Скачков сидел за столом, Прозоров стоял, дожидаясь приглашения садиться. Ерохин сел за другой стол. Прозоров, обращаясь к Скачкову, заговорил:

— Все-таки я бы хотел знать, чем объяснить это… эдакое… — он не мог пдобрать слова и тоже сел. — Почему, собственно, я вам понадобился?

— Спрашивать, гражданин Прозоров, будем мы вас, а не вы нас! — перебил Ерохин.

— Позвольте, а кто это вы? — обернулся Прозоров.

— Я секретарь укома.

— Товарищ Ерохин?

— Так точно, — глаза Ерохина смеялись. — Я Ерохин, а вы Прозоров, дворянин, если не ошибаюсь?

— Чем могу быть полезен? — резко спросил Прозоров.

— Опять вы задаете вопрос! Но я же предупреждал, что спрашивать будем мы.

— Очень странная форма общения!

— Ну, это уж не вам выбирать, — засмеялся Ерохин. — Так вот, Прозоров…

— Я что, арестован?

— Считайте как хотите. Скажите…

— Я не буду отвечать на ваши вопросы! — сказал Прозоров.

— Скачков, пиши протокол. Первый вопрос. Что говорил в лесу? Середняку Климову, о земле, о ликвидации нэпа?

— Я не понимаю вас. Что я мог говорить? Не помню, что я мог говорить, тем более о нэпе.

— Значит, не помните. Тогда, может быть, вы вспомните момент у кооперативной лавки… с продажей зерна? Середняком Роговым Павлом Данилычем? И ваши подстрекательские действия в отношении Рогова…

— Какие действия? Я показал газету с постановлением об отмене чрезвычайных мер, только и всего.

— Вот, вот.

— Я ознакомил Сопронова с постановлением правительства, подписанным Председателем эСэНКа.

— А кто вас просил? Вы что, агитпроп? Или, может, зав. избой-читальней?