Читаем Kantonisty полностью

Очередное семейство, в котором был способный к военной службе рекрут, имело право нанять за себя другого, так называемого „охотника”, который за денежное вознаграждение заменял очередника. „Охотником” мог быть еврей из другого семейства, но ни в коем случае христианин. Состоятельные люди, в которых совесть не совсем заглохла, не желая злоупотреблять своим привилегированным положением в кагале и выгораживать своего сына за счет беззащитных бедняков, находили за деньги замену своим сыновьям. Достать наемника было чрезвычайно трудно, но не потому, что нельзя было найти людей, готовых продать себя. Таким было все равно, где влачить жалкое существование. Трудности заключались в том, что закон разрешал выставлять наемника только при следующих условиях: „охотник” должен принадлежать к еврейскому обществу того же уезда, что и тот, кого он подменяет; семейство „охотника” должно доказать, что оно исполнило свою очередь или имеет другого способного рекрута для исполнения своей очереди; „охотник” должен представить письменное подтверждение, что он действительно идет в наемники по доброй воле.

На нравственную сторону набираемых рекрутов внимания не обращалось. В „охотники” шли только бродяги, негодяи, отчаянные пьяницы, воры, вообще всякие отбросы общества.

„Охотникам” платили от 300 до 400 рублей. Кроме того, в течение определенного времени их кормили, поили и удовлетворяли всевозможные прихоти. Для них устраивали попойки и гулянья, в которых принимали участие и катальные служители. Во время шумных пирушек происходили скандалы и драки. Катальные служители подстрекали „охотников” к разгулу, притворно восторгаясь их удалью и молодечеством.

„Охотников” нанимали за своих сыновей не только отдельные лица, но и кагалы, сдававшие их взамен очередных, состоявших в бегах. Если „охотник” шел вне очереди, кагал получал за него зачетную квитанцию, которую представлял в рекрутское присутствие во время следующего набора.

Однако то, что было разрешено на законном основании вскоре превратилось в жестокое насилие.

Со временем катальные заправилы додумались до того, что начали хватать молодых людей и сдавать в качестве „охотников”. Это были преимущественно юноши из беднейших семейств, без всяких средств к существованию и к тому же не бывших „на очереди”, то есть не подлежавших сдаче в солдаты по семейному положению.

Хватали заблаговременно, в сентябре-октябре, когда намеченные жертвы и не подозревали об угрожающей им опасности, так как „прием” бывал незадолго до нового года. Пойманных держали взаперти при катальной избе под надзором ловцов. Многие из захваченных юношей, угнетенных безысходной нуждой, соглашались давать письменное удостоверение, что они стали наемниками по доброй воле. Они знали, что в случае несогласия, все равно сдадут: кагал мог приписать их к какому-нибудь большому семейству и превратить в очередных. Это было возможно потому, что подобные бедняки в большинстве случаев совсем не были внесены в „ревизские сказки” и принадлежали к разряду утаенных, пропущенных, так называемых „нееломим”. „Нееломим находились в положении бесправных париев, дрожавших не только перед каждым полицейским, но и перед своим братом-евреем, боясь в особенности „мосеров” — профессиональных доносчиков. Эти безродные молодые люди не могли ниоткуда ждать защиты. Не было у них в кагале влиятельных родственников, которые заступились бы, протестовали, скандалили или били стекла у кагальцых заправил.

Таким образом, беззащитные юноши поневоле соглашались продавать себя, идти в „охотники”. Катальные же усыпляли свою совесть соображениями, вроде следующих: „ведь он согласился; по доброй же воле идет в солдаты, мы ему за это деньги даем”. Когда пьяные „охотники” буйствовали, катальные имели возможность оправдывать свою жестокость: „человек, мол, все равно пропащий, испорченный, гультяй, настоящий „охвотник”⁴, не сдавать же порядочного молодого человека, богобоязненного сына хорошего „балабоса” (хозяина)...

Захваченные иногда мирились со своим положением. Им на свободе было плохо: ремесла не знали, заработков никаких, целыми месяцами слоняешься голодный и бездомный, что ж — по крайней мере сыт будешь. Но в большинстве случаев захваченные „охотники” — кандидаты в рекруты бывали в отчаянии, плакали, ругались, рвали на себе волосы. При всяком удобном случае, с опасностью для жизни, старались бежать накануне „приема”, пренебрегая вкусной и обильной пищей и вознаграждением в несколько сот рублей. Жутко было видеть как защищались подобные беглецы, когда их ловили для водворения в „рекрутскую” или для увода на „прием”. Защищались они отчаянно, как затравленные звери. Не обходилось без кровопролития и убийств. Выскочит из-за угла мать захваченного или родственник с поленом и бьет ловцов по чем попало. Но добычу они из рук не выпускают. Бледные, понурив голову, еле передвигая ноги, часто плача навзрыд, плетутся юноши под конвоем ловцов и полицейских, направляясь в воинское присутствие.