Читаем Кант полностью

Первый рабочий час был наиболее плодотворным и радостным. Если предстояли лекции, то следующий час уходил на подготовку к ним. Лекции обычно начинались в семь; преподавал теперь Кант девять часов в неделю, как правило, он читал летом логику и физическую географию, зимой – метафизику и антропологию. После занятий профессор снова облачался в халат и усаживался в кабинете. Без четверти час второй раз переодевался. К этому времени в доме появлялись приглашенные на обед друзья. К старым – Грину, Мотерби – прибавились новые – военный советник Шеффнер, придворный проповедник Шульц, пастор Боровский, философы Краус, Ринк, Иеше, математик Гензихен, писатель Хитшель, врач Яхман, богослов Хассе и некоторые другие. Хозяин собственноручно выдавал прислуге серебряные ложки. Ровно в час на пороге кабинета появлялся Лампе и произносил сакраментальную формулу: «Суп на столе». Гости шли в столовую и быстро рассаживались по местам: они знали, что хозяин голоден.

Кант никогда не обедал в одиночестве. Есть одному полагал философ, недопустимо, это не восстановление сил, а их истощение: обедающий за уединенным столом остается наедине со своими мыслями, работа которых не прекращается. Бодрость возвращают только сотрапезники, непринужденная беседа с которыми отвлекает и развлекает. Чтобы беседа была общей, за обеденным столом не должно находиться многочисленное общество, по компетентному мнению – не более числа муз (но и не менее числа граций). Кант придерживался и в этом отношении золотой середины: в его хозяйстве имелось только шесть столовых приборов.

Застольная беседа – великое искусство: надо уметь говорить со всеми, а не только с соседом (плохо, когда общество разбивается на мелкие группки); нельзя допускать длительной, тягостной для всех тишины (допустимы лишь короткие паузы), нельзя перескакивать с одного предмета на другой (если тема исчерпана, следует умело перевести разговор на близлежащую); нельзя допускать, чтобы в обществе разгорались страсти; застольный разговор – игра, а не дело; если же возник серьезный спор, то вести его должно с достоинством, уважая мнение собеседника. Закончить любые дебаты лучше всего шуткой, она не только примиряет противоположные мнения, но, вызывая смех, способствует лучшему пищеварению.

Так Кант понимал «эстетику разговора», которой придавал большое значение и которой в качестве гостеприимного хозяина умело пользовался. «Знакомый с Кантом по работам и лекциям, – утверждает Яхман, – знает его лишь наполовину: полностью мудрец раскрывался в кругу собеседников». Его познания с годами стали необъятными, и он мог увлекательно говорить на любую тему. К природному остроумию и общительности прибавилось профессиональное уменье владеть аудиторией, внимательно выслушивать собеседника, быть ему интересным и понятным.

Тем, кто привык видеть себя в центре внимания, могла, правда, не понравиться манера Канта быть душой разговора. Молодой граф Пургшталь, прибывший в Кенигсберг с рекомендательным письмом Рейнгольда, был раздосадован тем, что хозяин не желает беседовать с ним на умные темы, а все больше отшучивается. За обедом, по словам графа, Кант говорил без умолку, «он лучше знал, чем я, какова у нас в Штайермарке домашняя птица, как выглядит страна, в какой степени образован католический священник. По всем этим вопросам он противоречил мне».

Обед был единственной трапезой, которую разрешал себе философ. Достаточно плотная, с хорошим вином (пива Кант не признавал), она продолжалась до четырех-пяти часов. «Он ел не просто с аппетитом, но с наслаждением, – вспоминал один из гостей Канта (вероятно, не подозревавший, что у хозяина сутки до этого во рту не было ни крошки). На его лице читалось вожделение; выразительные взгляды, которые он бросал то на одно блюдо, то на другое, говорили о том, что в этот момент он целиком человек застолья». Кант действительно любил вкусно поесть, понимал толк в приготовлении пищи и был не прочь порассуждать на эту тему. Хиппель уверял, что Кант намеревалсянаписать

«Критику кулинарного искусства». Любимым его блюдом была свежевыловленная треска. Послеобеденное время философ проводил наногах.