Читаем Кант полностью

Еще недавно Кант призывал метафизику опираться исключительно на опыт, теперь у него другая забота – предостеречь ее от переоценки опыта; принципы чувственного познания не должны выходить за свои пределы и касаться сферы рассудка. В письме к Ламберту, которое наконец было написано и ушло в Берлин, сопровождая дарственный экземпляр диссертации, Кант предлагает создать специальную дисциплину – «общую феноменологию» с задачей очертить пределы чувственного познания, дабы не переносить его на предметы «чистого разума». (Обратите внимание – появился термин «чистый разум».)

Дарственные экземпляры диссертации были вручены также Мендельсону и прославившему себя работами по философии искусства И. – Г. Зульцеру. И вот из Берлина одно за другим пришли три письма. Первым откликнулся Ламберт. Длинное его послание начиналось с сетований по поводу того, что наука повсюду в загоне, все увлечены изящным искусством, студенты читают только стихи и романы. Выйдя из стен университета, окунувшись в деловую жизнь, они вынуждены переучиваться или, вернее, учиться заново. Он, Ламберт, озабочен созданием печатного органа, где царил бы дух строгой научности, куда не проникали бы сочинения, полные еретических мыслей и всего недозволенного. Что касается диссертации Канта, то она превосходна. Возникают только некоторые вопросы и возражения. Кант противопоставляет чувственное и рассудочное знание; неужели они нигде не сходятся? Далее, проблема времени. Она связана с теми изменениями, которым подвержены вещи. Если реальны изменения, реально и время. То же самое относится и к пространству. Впрочем, все это дело темное, но стремиться к абсолютной ясности не следует, всегда должна оставаться некоторая неопределенность. И кажимость, если она постоянна, Ламберт готов принять за истину. «Язык кажимости» может нас обслуживать не хуже «языка истины».

Затем пришло письмо от Зульцера. Метр эстетики сообщал, что занят изданием нового трактата об изящных искусствах, это мешает ему разобраться до конца во всех тех «новых понятиях», которые содержит работа Канта. Эти понятия представляются ему основательными и значительными. Только с одной мелочью нельзя согласиться – проблемой пространства и времени. Здесь Зульцер стоит на позициях Лейбница и Вольфа, признававших подлинную реальность продолжительности и протяженности. С нетерпением ждет он труда Канта по метафизике морали. Его волнует вопрос, в чем состоит физическое и психологическое отличие добродетельной души от порочной. Он сам начал было размышлять над поставленным вопросом, столь важным для воспитания, да сейчас ему недосуг. Канту он искренне желает продолжения славно начатого пути, здоровья и сил для успешного его завершения.

В конце 1770 года высказался Мендельсон. Он прочитал диссертацию с огромным удовольствием, хотя за последний год его нервная система сильно сдала и ему трудно должным образом напрягать свои умственные способности. Для блага метафизики, которая ныне пришла в упадок, было бы крайне желательно, чтобы Кант скорее поделился с публикой запасом своих размышлений. Учтите, жизнь коротка, и нас настигает конец быстрее, чем мы успеваем все сделать наилучшим образом. И не бойтесь повторять сказанное ранее; в сочетании с вашими собственными мыслями старое приобретет новый вид, откроет новые перспективы. «Вы обладаете преимущественным талантом писать для многих». Мендельсон сделал несколько замечаний по тексту работы, как и другие не согласившись с кантовской трактовкой времени и пространства.

Кант не ответил ни на одно из этих писем. Каждое ставило перед ним проблемы, влекло за собой размышления, пока безрезультатные. Полгода спустя он написал об этом своему берлинскому другу Марку Герцу, просил передать извинения, ссылаясь на слабое здоровье, сообщал, что работает над книгой «Границы чувственности и рассудка».

Еще через восемь месяцев Кант снова пишет Герцу и снова просит его принести извинения Ламберту, Мендельсону и Зульцеру. В этом письме уже есть нечто большее, чем простая констатация факта, что надо еще думать над выдвинутыми возражениями и собственными идеями. Дату этого письма (21 февраля 1772 года) принято считать днем рождения (может быть, точнее, зачатия?) главного философского труда Канта. До появления на свет детища еще далеко, но эмбрион возник и развивается. И хотя по-прежнему Кант называет свою будущую книгу «Границы чувственности и рассудка», где-то в тексте возникает выражение «критика чистого разума». Будущая книга должна дать «ключ к тайне всей метафизики». Дело в том, что никто еще не ответил на вопрос, как возникают наши понятия. С чувственными представлениями все более или менее ясно: они суть пассивные отпечатки предметов. О понятиях этого не скажешь. Здесь мы имеем дело с порождением интеллекта, которое вместе с тем соответствует порядку вещей. Как это возможно?

Ответ на вопрос составит содержание подготавливаемого труда. Через три месяца, уверяет Кант, он напишет первую часть.