Читаем Камикадзе полностью

– Ты думаешь, у него много денег?

Он тоже был пьян, но не так, как Артем. Он слегка отставлял локоть, чтобы Артем на него не свалился.

Обшитые деревом стены грустно вращались вокруг макушки Даниила. Говорить не хотелось... все равно не получится.

Держась обеими руками за липкую крышку стола, он приподнялся со стула.

– Короче, это... Знаете, чего?..

– Чего?

– Я пошел.

– Н-н-не понял?

– Пока, – сказал Даниил и, не оборачиваясь, порулил к выходу.

– Писатель! Ты куда? Да погоди! Сейчас вместе пойдем!

Он не обращал внимания. Сегодняшнюю ночь он должен был провести с ней. Потому что никакой другой ночи у них может и не быть, ведь правда?

Лора зашла в квартиру, скинула куртку и, не разуваясь, прошла в комнату. В квартире пахло остатками вчерашней еды. Она включила радио, упала в кресло, прикурила, киношным жестом далеко отбросила спичку и с минутку подумала: а не попить ли пива?

Она прошлась по квартире, забрела в дальнюю комнату, легла на кровать. Каждую ночь... а иногда и не только ночь... на этой кровати... как бы это сформулировать?.. кровать была насквозь пропитана... нет, не так... в общем, если бы эта кровать была женского пола, то в квартире было бы уже две кровати.

Сегодня в баре Гребень сказал, что был ее первым мужчиной.

Ну да... был... и чего?

Подруга, вместе с которой они учились в художественном училище, пригласила ее в гости. Остальные приглашенные считались художниками. В основном они расписывали пасхальные яйца, которые потом продавали пожилым европейским и японским туристам.

Публика была ничего, но вечеринка в целом – ужас. Один из гостей порывался сыграть на гитаре. Хозяйка многократно повторяла: «Терпеть не могу собачий вой» – и прибавляла громкости в радио.

Гребня она заметила не сразу. Большую часть времени он проводил на кухне... вроде бы что-то там нюхал... а может быть, и нет.

Почти совсем утром в квартире осталось всего несколько человек. Большинство спало. Она докуривала последнюю сигарету и понимала, что уйти нужно было еще вчера. Он сидел напротив и молчал. Потом встал, молча подошел к ней... расстегнул ремень... ладонью пригнул ее голову.

Только при следующей встрече он спросил, как ее зовут.

Несколько раз в разных компаниях они вместе пили алкоголь. Как-то он спросил, а она ответила, кивнула головой... да, она девушка... мужчин еще не было... он засмеялся и пропел: «Like a virgin!»

Нельзя сказать, что он настаивал на традиционном сексе. Просто так вышло, что она согласилась, чтобы первым был он. Вернее, не стала возражать.

После этого встал вопрос: где? Гребень позвонил приятелю, тот сказал, что проблемы никакой. Только у него гости, ничего? Лора пожала плечами. Она не совсем поняла, что приятель имеет в виду.

Квартира, в которую они приехали, располагалась на первом этаже. Стены в парадной были расписаны пульверизатором. Часть надписей, возможно, была выполнена на санскрите... или иврите... прочесть их было трудно.

Выделялась художественная картина: повешенный на длинной веревке Санта-Клаус сжимает в костенеющей руке мешок подарков. Над его головой читалось: «Dead Moroz».

Внутри квартиры они застали молодых людей, которые выпаривали из лекарства «Солутан» наркотическое вещество эфедрин. Гости по одному заходили в дальнюю комнату и делали себе инъекцию.

Две минуты острого, как приступ, удовольствия... потом они занимали очередь с конца и опять ждали возможности оказаться в темной комнате.

Лора не могла поверить, что все произойдет именно здесь. В комнату они зашли только спустя несколько часов. «Вы же недолго, да?» – вежливо спросил у них хозяин квартиры.

Гребень сказал, чтобы она снимала джинсы. В темноте она почти не видела его. Она боялась, что будет больно... но ей почти не было больно.

(что ты делаешь?.. я не могу так... ну, пожалуйста... погоди!!!

спустя две минуты:

а вдруг я буду беременна?)

Потом он долго сидел на кухне, курил и разговаривал с молодыми людьми. Она долго ждала его, сидя на табуретке в прихожей. Не хотелось даже плакать.

В метро они успели. Это была даже не последняя электричка. После темной комнаты, темной прихожей и темной улицы она щурила глаза. Потом опустила взгляд на свои светло-голубые джинсы «Cimarron» и все-таки заплакала.

На джинсах расползалось черное пятно ее крови. Все пассажиры в вагоне видели это пятно... понимали, ОТКУДА она едет... им было лень даже смеяться над ней.

С тех пор прошло два года. Теперь она лежала на кровати и курила. Зачем врать самой себе? Она оказалась здесь случайно. Она не собиралась проводить жизнь в пивнушках и болтать о революции с парнями, одетыми, как драгдилеры из gangsta-movie.

Всю жизнь находился кто-то, кто брал ее за руку и с плейбойской ухмылочкой говорил: «Пойдем, подруга, со мной». Она шла, соглашалась на то, что ей предлагали. Чем еще следовало заполнять странное богатство долгих лет жизни?