Читаем Калинова яма полностью

Письменный стол с желтой лампой, печатная машинка, тяжелая пепельница из горного хрусталя, портрет Льва Толстого на стене, пустая бутылка из-под шампанского на подоконнике.

И голоса за окном.

Еле различимые, как шорох осенних листьев, голоса.

Еще крепче сжав рукоять револьвера, Гельмут осторожно подобрался к подоконнику и раздвинул шторы.

Во дворе никого не было, только по-прежнему скрипели качели. Сами по себе.

Голоса — или это были не голоса, а ветер шумел в листве — вкрадчиво шелестели, перешептывались, подвывали, шуршали, будто тени говорили друг с другом, будто его собственные, Гельмута, мысли скреблись о черепную коробку, отчаявшись найти выход.

Через несколько минут они стали отчетливее. Гельмут приложил ухо к стеклу и смог различить.

— Вот он, вот он, там, за окном, — шептал один голос.

— Он спит, он спит, он спит, — шептал другой.

— Он даже не знает, что он спит, — шептал третий.

— Не-не-не. Это тот, другой не знает, что он спит, — шептал четвертый.

Их было четверо.

— Да-да-да. А тот, другой, знает, — говорил первый.

— А тот, другой, сможет проснуться?

— Этот сможет. А другой не сможет.

— А кто из них другой?

— Какая разница?

— Они оба нашли Спящий дом.

— Спящий дом?

— Спящий дом.

— Спящий дом, Спящий дом, — заговорили они все вчетвером.

— Спящий дом, Спящий дом, Спящий дом! — и в их голосах звучала невыразимая тревога.

— Спящий дом, — донесся вдруг отчетливый и громкий голос со стороны кровати.

Гельмут резко обернулся.

Двойник по-прежнему спал.

Гельмут не знал, зачем это делает, но он приблизился к кровати, посмотрел в лицо спящему и ровно, медленно проговорил:

— Меня зовут Гельмут Лаубе. Я нашел Спящий дом.

Двойник резко открыл глаза, и его тело забилось в судорогах.

В тот же момент забили часы, гулко и монотонно, будто колокола — это было похоже на те самые колокола, которые Гельмут услышал после взрыва моста под Бриуэгой. Двойник дрожал, его глаза закатились, пальцы впивались в простыню, губы его были раскрыты, а зубы с силой сжаты.

В доме Гельмута не было настенных часов.

— Дин-дон, дин-дон, мы попали в Спящий дом! — закричали нараспев голоса снаружи.

— Дин-дон, дин-дон, все теперь пойдет вверх дном!

— Дин-дон, дин-дон, нас не видно за окном!

— Дин-дон, дин-дон, пусть тебе приснится сон!

Часы продолжали бить.

— Как, еще один? — раздался за окном совершенно незнакомый удивленный детский голос.

— А мы скажем ему, что это последний, и он поверит!

— Вот он дурак! — захохотал ребенок.

Гельмут вдруг подумал: а может, это и вовсе не московская квартира. Он огляделся вокруг еще раз и понял, что это место напоминает скорее его берлинское жилье на Доротеенштрассе, где он жил после того как съехал от родителей.

Ну да, точно же: вот и газетные вырезки с его статьями на стене, вот и фотография в форме СД, вот и красный диван для гостей, и журнальный столик с кипой газет, и металлическая пепельница в виде собачьей головы, и в окне напротив виден старинный дом со львами на барельефах, и вот он, Гельмут Лаубе, спит в своей кровати, и его тело бьет судорогой.

Дин-дон, дин-дон.

Черт, нет. Все это не так.

Он же в старом доме возле парка Фридрихсхайн, это маленькая комнатка, в которой некогда ютилась прислуга, и в соседней комнате спят его родители, а здесь нет никакой мебели, кроме грубо сколоченного деревянного стола, стула и огромной кровати, на которой спит он, двадцатилетний Гельмут, и ему, кажется, не очень хорошо, потому что тело его дрожит, зубы стучат, а пальцы судорожно вцепились в простыню.

Дин-дон, дин-дон.

Это чердак Клары Финке. Родителей почему-то нет. Здесь темно и тесно. У изголовья дивана стоит огромный деревянный сундук с пожитками. На столе — хлеб и молоко. На матрасе спит совсем юный Гельмут. Боже, что с ним? Он бледен, его колотит, будто у него температура. Кажется, он болеет. Его глаза закатились, страшная судорога сводит лицо, и все тело его дрожит.

Дин-дон, дин-дон.

Еще темнее и еще теснее, и это комната в Петрограде, и за окном стреляют. Ему двенадцать лет. Ему страшно. Где родители? Почему их нет? Господи, почему их нет, думает Гельмут, ведь на улице стреляют, ведь что-то страшное, непонятное происходит, что это, почему стреляют, — может быть, именно поэтому он дрожит, стуча зубами, может быть, поэтому так трясется кровать, на которой он уснул?

Дин-дон, дин-дон, и просторная детская комната в Оренбурге: желтые обои, большая хрустальная люстра, плюшевый мишка на подоконнике, и в кроватке спит ребенок, и это он, и скоро придет мама, а за окном уже начинает светать, и птицы поют, но что-то непонятное и страшное вдруг надвигается, и у ребенка дрожат и синеют губы, и он начинает задыхаться во сне.

И в дверь стучат.

Часы перестали бить.

Гельмут лежал на своей кровати в московской квартире. Ветер из форточки развевал занавески.

Подушка была мокрой от пота. Пальцы крепко вцепились в рукоять револьвера. Он открыл глаза — а закрывал ли он их? — и сел на край кровати.

Что происходит опять, черт возьми.

В дверь комнаты снова постучали.

Голосов за окном не было слышно.

Гельмут встал и пошел к двери.

★ ★ ★

ВЫПИСКА