Читаем Калинова яма полностью

Незнакомец резко нахмурился, на лице его вздулись желваки.

— Двадцать пять лет тебя искал.

— Вы бы поаккуратнее. — Гельмут снял очки, протер их, снова нацепил на нос, затянулся папиросой.

Ему стало страшно. Незнакомец пристально оглядывал его с головы до ног.

— Мне надо в магазин, — сказал Гельмут и повернулся, чтобы уйти.

Юрьев схватил его за плечо и резко развернул.

— Двадцать пять лет тебя искал. Из лагеря в сорок первом отправили в штрафроту, пошел на фронт. До Праги дошел. Вернулся в сорок пятом домой, а дома и нет никого… Максимку убили. Знал бы ты, через что я прошел. Скольким на лапу дал, сколько искал, копал, как собака, рылся в помоях, пока не узнал, что ты, оказывается, сюда свинтил.

— Слушайте, найдите другого собеседника… — растерянно проговорил Гельмут, оглядываясь по сторонам. — Явно с кем-то путаете меня.

— Тебя-то? — усмехнулся старик. — Да ты, тварь, прохлаждался на Колыме, пока я свой позор кровью смывал. А ты свой так и не смыл. Я ветеран. Раненый, контуженный. Терять нечего, все уже…

Старик распахнул полупальто, под которым оказался старый, затертый темно-синий пиджак с орденской планкой.

— Идите к черту, — сказал Гельмут.

— Ты за что его убил?

— Я еще раз говорю: идите к чертям собачьим. Я с вами разговаривать не собираюсь.

— А я сюда не разговаривать пришел, — прошипел старик. — За что убил?

— Я сейчас позову полицию, — тихо ответил Гельмут.

Лицо старика перекосилось злобой. Он схватил Гельмута за ворот, резко развернул, прижал к стене, вцепился в горло, навалился всем телом и прохрипел прямо в лицо:

— За что убил?

— Ваш сын помогал немецкой разведке, — задыхаясь, прошептал Гельмут. — Он был связным.

— Врешь, сука! — Пальцы старика еще сильнее сжались на горле.

— Я сам был немецким разведчиком, — прохрипел Гельмут. — Он был моим связным.

Что-то черное мелькнуло в руке старика и уперлось Гельмуту в живот. Два приглушенных хлопка, один за другим, отдались резкими толчками в теле, и его будто прибило к стене. Прозвучал еще один хлопок. Что-то нестерпимо-жгучее вдруг растеклось по всему животу ошеломительным приступом боли.

Очки сползли на нос.

Старик отпустил Гельмута. Он сполз по стене на колени, глядя перед собой непонимающими глазами, и раскрыл рот в удивлении, а затем почувствовал, как вместе с обжигающей болью немеют колени и кончики пальцев. Он свалился лицом на асфальт. Стекла очков треснули.

Старик отшвырнул пистолет в сторону и быстрыми шагами, не оборачиваясь, вышел через арку на улицу.

Боль расплывалась от живота по всему телу. Гельмут застонал, попытался поднять лицо и перевернуться набок. Любое движение делало еще больнее.

Он дотронулся ладонью до живота — было горячо, мокро и очень больно.

Он захрипел и с трудом скорчился в позе эмбриона, подогнув колени. Казалось, что так боль затихала, но нет, становилось все больнее и больнее, и он попытался закричать, но кисло-сладкая кровь хлынула из глотки и заполнила рот.

Вот еще не хватало, думал Гельмут. Бывает же. Ничего, ничего, выкарабкаюсь, и не из таких передряг выбирался.

Боль заполняла все, от боли темнело в глазах и шумело в ушах. Перед глазами все расплывалось в вязкой темноте. Шум в ушах становился все громче, громче и громче, а темнота перед глазами все плотнее и гуще, и она превращалась в плотную, беспросветную черноту.

— Больно? — спросила Чернота.

— Очень, — прохрипел Гельмут, не разжимая зубов.

— Ты знаешь, что это смерть? — продолжала Чернота.

— Да, — ответил Гельмут.

— А на каком языке говорила с тобой смерть?

— На русском.

— Смерть всегда говорит по-русски, — сказала Чернота и ушла.

Когда ушла Чернота, вокруг стало еще чернее, и боль разрывала все его тело, распухала и ширилась. Весь мир стал его болью.