Читаем Какаду полностью

Базби Ле Корню спала с мужчиной всего один раз, и это тоже неожиданно вышло: он пришел посудомойку чинить. Большого удовольствия это ей не доставило. Раньше ей представился еще один случай, но о нем она предпочла забыть.

Теперь, из уважения как к мистеру Дейворену, так и к себе, она не включала свет, а просто ждала, лежа на маминой кровати. Тело казалось длинным, сильным и белым, груди раскинулись как подушки в свете уличных фонарей. Волосы между ног – «кустик», как сказал слесарь, – в том же свете чернели, как ночь. Она надеялась, что ирландец не станет нервничать. Сама она относилась к происходящему с полным безразличием, без намека на нервы.

Никто из них опять-таки не испытал особого наслаждения. Он разулся, но раздеваться не стал. Его пуговицы поцарапали ее, но не сильно.

Пока он обувался, она сказала – скорей просительно, чем из вежливости: «В следующий раз поджарю как следует. Я сделала с кровью только потому, что отцу так нравилось».

Старая качалка скрипела; отец привез ее из Индии, поэтому мама ее не выбрасывала, хотя порвала об нее немало чулок.

Мистер Дейворен притопнул, надевая ботинок, и качалка скрипнула так, будто с нее встал призрак. «Когда я золото мыл на Маррамбиджи – я вам рассказывал, – дела пошли так плохо, что пришлось работу искать. Нанялся я в одно большое поместье, было как раз время жатвы. Меня и еще пару ребят поставили овес стоговать за жаткой. Сделаем мы, значит, стожок, а какаду тут же и разорят, – засмеялся он. Качалка затихла – видно, он обулся уже. – Видели когда-нибудь, как их стая летит? Как попало, безо всякого строя, но птицы они, конечно, красивые. Злые такие, долбят друг друга клювами почем зря, но бывают и добрыми. Глаза у них добрые. А как рассядутся на дереве, то сидят тихо-тихо».

«Да?» – Она зевнула, желая, чтобы он поскорей ушел. Ей хотелось послушать пластинки – если Фиггис, конечно, не звякнул в полицию.

«Ладно, увидимся. Люблю поджаристые стейки!»

Выражение «увидимся» ей не нравилось: оно, как правило, ни к чему не вело.

Но Он сдержал слово. Вошел в привычку. Все эти годы она стояла у калитки и ждала, когда он придет. Соседи перестали видеть в этом «аморальную связь», даже мистер Фиггис и миссис Дулханти больше не отпускали намеков. Что тут аморального, готовить ужин для мужчины, если ты не любишь его, а он не любит тебя? Иногда они, конечно, делали это – раза три-четыре от силы, или пять, ну, может быть, шесть, – но только потому, что так принято. Интересно, понравилось ли ему хоть разок. Она читала, что ирландцы считают внебрачные связи грехом, поэтому многие их женщины и стригутся в монахини.

Аморальными мисс Ле Корню находила разве что мысли о той желтой женщине, с которой никогда не разговаривала даже и до того, как легла в постель с ее мужем.

Настроение понемногу портилось. Чем ждать, лучше бы пластинку поставить. Ей хватило бы и этой привычки, самой давней из всех, но хочется ведь еще, чтобы кто-то живой был рядом. Она предпочитала сопрано, лучше всего бархатные меццо; эта материализация ее внутреннего «я» вела ее сквозь фиоритуры к вершине купола, золотого пузыря звуков.

Своему другу Мику Дейворену – он как раз шел по улице в шляпе набекрень – она никогда пластинки не ставила, зная по слухам, что его жена была учительницей музыки в молодости. Интересно, что она любит слушать?

– Я думала, ты уже не придешь. – Она почему-то рассердилась – может быть, даже приревновала его немножко.

– Да, припозднился я, – признался он из-под шляпы, которую надевал для приличия и в которой выглядел еще менее респектабельным.

Он смотрел прямо на нее, но из-за его светлых глаз, сливавшихся с сумерками, казалось, что он, как это за ним водится, смотрит в сторону.

– Пуговица оторвалась, надо было пришить.

Она проворчала что-то, идя к дому под магнолией, растущей у забора со стороны Фиггиса.

– Принес бы мне, я бы пришила. – Она сказала это так, для порядка: мисс Ле Корню не занималась шитьем и починкой – в привычку, сложившуюся у них обоих, эти занятия не входили. – Ужин в духовке, – добавила она уже подобрее; за опоздание она не сердилась – мужчина, любящий пережаренные бифштексы, заслуживает некоторых послаблений.

Со своей горелой подошвой он расправлялся на кухне, а она сидела в качалке, вполоборота к нему; столовой, попривыкнув друг к другу, они больше не пользовались.

Может, она из-за налога не в духе?

– Не помню, платила я налог в этом году или нет, – сказала она, покачиваясь.

Он ей с этим не мог помочь. Если они получили уведомление, им должна была заняться миссис О. Дейворен.

Доев, он с преувеличенной аккуратностью положил на тарелку вилку и ножик, откашлялся и сказал:

– Когда я шел к тебе, под большим деревом расхаживали два какаду. Давным-давно не видал их, которые дикие. Белые, с желтыми гребешками.

– Да, слышала, – сказала она с преувеличенно громким смехом, раскачиваясь во весь мах. – Фиггис их потравить собирается.

– Кого, моих? – отозвался он с удивившей ее горячностью. – Пусть только сунется.

– Еще неизвестно, захотят ли дикие попугаи твоими стать.