– Молодые люди, вы едете или беседуете? – К лифту подошёл сосед – толстяк с папиросой в зубах.

– Едем, – сказал я.

В молчании мы спустились вниз, и на площадке первого этажа Гриша шепнул мне:

– Выходи днём, вместе поглядим…

Гриша подмигнул и похлопал по чёрному футляру бинокля.

Я лишь кивнул, потому что отвечать было некогда – я опаздывал в школу.

Прямо перед нашим домом, если спуститься в долину, как любит говорить мама, находится школа. За ней – другая, выложенная из тёмно-красного кирпича, очень красивая да ещё с бассейном.

Но эти школы не для меня. Они обыкновенные, средние. А я езжу в специализированную. И хотя до неё – пять остановок на троллейбусе, я езжу, потому что эта школа с углублённым изучением английского языка. Попросту говоря, английская школа.

Я спускаюсь вниз к остановке, сажусь в троллейбус и достаю из сумки «Робинзона Крузо». Художественную литературу я читаю только в дороге – другого времени у меня нет.

Гляжу на картинку – по тропинке в широкополой шляпе шагает бородатый Робинзон. Неожиданно Робинзон подмигивает мне и хлопает себя по кожаной куртке.

Да это же не Робинзон, а Гриша!

Я закрываю книжку. Легко сказать – выходи днём, вместе посмотрим, а если не получается?

Но что собирается смотреть Гриша?

Между небом и землёй

Класс, грохнув крышками парт, поднялся. Чуть помедлив, встал и я.

– Здравствуйте, дети! – сказала Клавдия Васильевна.

Учительница с улыбкой оглядела всех ребят, а мне еле заметно кивнула.

– Садитесь, дети. Достаньте тетради, проверим домашнее задание.

Я достаю тетрадку по письму, а следом за ней упитанный том «Физики для любознательных». Её мне дал полистать А-квадрат – о нём я ещё расскажу. Тетрадку я кладу раскрытой на край парты. Если Клавдия Васильевна захочет проверить, пожалуйста, я выполнил домашнее задание. Но я уверен, она не захочет.

Клавдия Васильевна прекрасно знает, что я всё знаю, и потому почти никогда меня не вызывает.

Школу я люблю, потому что в школе я отдыхаю. Школа для меня единственная передышка перед самым главным. Перед тем, что начнётся, когда прозвенит звонок с уроков.

Поэтому в школе самое важное для меня – набираться сил, не отвлекаться по пустякам и не заниматься всякой чепухой, ну вроде того, чтобы отвечать на уроках.

Клавдия Васильевна меня не отвлекает и другим запрещает это делать.

Вот и сейчас она на цыпочках прошла мимо моей парты и даже не бросила взгляда на раскрытую тетрадь. Ну и правильно, чего зря время терять, проверять там, где всё в порядке.

Я сказал – моя парта. Верно, моя, собственная. Ведь сижу я на парте один. Может, потому, что некого со мной рядом посадить, может, потому, чтобы никто мне не мешал.

Я уткнулся в толстый том «Физики для любознательных». Правда, я с трудом продирался сквозь джунгли формул. Не выходил у меня из головы Гриша – что он там затеял?

Сегодня я впервые с нетерпением ждал переменки. Хотя переменки, честно говоря, я не люблю. Единственная от них польза – можно выпить чаю с булочкой. На это удовольствие мне хватает пяти минут большой переменки. А куда девать остальное время? А чем заниматься на других переменках?

Наконец звонок! Я с наслаждением захлопнул «Физику для любознательных».

Мальчишки с гиканьем выскочили из класса. Девчонки, разбившись на стайки, принялись шушукаться.

Я неторопливо поднялся и подошёл к окну, у которого стояли три девчонки и, перебивая друг дружку, что-то рассказывали.

При моём появлении девчонки затихли. Они глядели на меня с обожанием. Я был для них загадочной личностью вроде Штирлица.

Девчонки ждали, что я скажу. А я не знал, о чём с ними говорить.

За окном вовсю носились снежинки. Это что же – зима началась? Вроде утром ещё никакого снега не было.

– Как быстро погода меняется, – открыл я наконец рот. – Утром ещё осень была, а сейчас снег валит.

Первой не вытерпела девчонка с голубым бантом. Она прыснула и прикрыла ладошкой рот. А следом засмеялись и её подружки.

Я обиделся и пошёл в коридор. Я давно знал, что девчонки несерьёзные создания. Ну что я такого сказал? Ничего особенного. Так чего смеяться?

В коридоре мальчишки играли в чехарду. С криками прыгали друг через друга.

Когда появился я, игра прекратилась. Я почувствовал, как вокруг меня образуется безвоздушное пространство.

Мальчишки отодвинулись от меня, сбились в кучку.

– Тебе чего? – выкрикнул мальчишка с быстрыми чёрными глазами.

Как же его фамилия? Макаревич? Мандер? Да, что-то в этом духе.

– Я тоже хочу поиграть, – говорю я миролюбиво.

Макаревич или Мандер – хоть убейте меня, не помню его фамилии – настроен воинственно.

– А мы не хотим с тобой играть, – объявляет он за всех.

Мальчишки молча кивают, соглашаются с черноглазым.

Макаревич-Мандер мне по плечо. Если я его как следует толкну, он наверняка упадёт. Другие ребята, конечно, заступятся за него. Нет, придётся уйти. Со всем классом – увы! – мне не справиться.

Я понимаю, что они мне завидуют, и не обижаюсь на мальчишек, хотя мне обидно так, что даже нет слов сказать, как обидно. Что поделаешь, такова судьба всех великих людей – их никто не понимал, над ними смеялись, их гнали…