Читаем Кафка. Пишущий ради жизни полностью

Один жаждет Замка ради сексуальности, а другой ищет в сексуальности что-нибудь, что напоминает о Замке. Землемеру невыносимо, что истиной, которую он ищет, может оказаться сексуальность. Когда он посредством сексуальности хочет приблизиться к Замку, чего он, собственно, хочет? Только ли того, о чем он постоянно твердит: что хотел бы в качестве землемера добиться признания сельчан и вести спокойную жизнь в Деревне? Дело не только в этом. Есть что-то большее, что-то напоминающее о Замке, какое-то необыкновенное состояние, какая-то экзальтированность, которая ощущается как спасительная.

Землемер катается по полу с Фридой в пивных лужах возле комнаты чиновника Замка по имени Кламм в «Господском дворе», но на уме у него не Фрида, а Кламм, то есть Замок: «И потекли часы, часы общего дыхания, общего сердцебиения, часы, когда К. непрерывно ощущал, что он заблудился или уже так далеко забрел на чужбину, как до него не забредал ни один человек, на чужбину, где самый воздух состоял из других частиц, чем дома, где можно было задохнуться от этой отчужденности, но ничего нельзя было сделать с ее бессмысленными соблазнами – только уходить в них все глубже, теряться все больше».

Эта сцена напоминает о тех местах из писем Милене, в которых Кафка называет свой страх перед сексуальностью «сугубо ночным делом».

Когда из комнаты Кламма доносится голос, зовущий Фриду, для К. он звучит как освобождение, как «утешительный проблеск»: наконец-то Замок вмешался в непристойность объятий, в эту бессмысленную возню посреди пивных луж. Но упрямая Фрида стучит в дверь Кламма и кричит, что останется с землемером.

К. не радуется этой победе. Женщина, которая из любви к нему обрывает связи с Замком, сразу же теряет в его глазах всякую ценность. Он чувствует, что «пропал», потому что потерял Замок, и теперь ему нужно искать другую женщину, например Пепи – преемницу Фриды в баре – или хозяйку постоялого двора, в чей гигантский гардероб он уже заглядывал.

На этом месте роман обрывается. Он мог бы продолжаться до бесконечности. Все новые женщины отдавались бы К. Из Замка приходили бы все новые послания, давая повод для нескончаемых толкований. Поэтому маловероятно, что роман, как утверждает Макс Брод, должен был закончиться тем, что умирающий землемер под конец обрел милость Замка. Почему это последнее послание должно оказаться заслуживающим доверия, почему оно должно отличаться от всех прежних посланий Замка, которые были неоднозначными и давали повод для бесконечных толкований? Трудно понять, почему все должно было поменяться просто оттого, что близится финал. Логика романа попросту исключает какой бы то ни было финальный акт милосердия.

О том, как можно толковать значение Замка, мы еще не говорили. Замок отсылает к миру писательства как такового. Завоевать писательство и жить им было для Кафки, как нам уже известно, главной жизненной задачей, а для К. такой задачей было завоевание Замка. Нельзя ли считать, что попытки добиться признания писательством похожи на попытки добиться признания со стороны Замка?

Действительно: в Замке многое связано с процессом письма – там сочиняются письма, которые можно бесконечно толковать; беспрестанно составляются протоколы и акты, в которых письменно фиксируется все, что происходит в Деревне. По рассказам старосты, об одном старательном чиновнике Замка ходит молва, что в его кабинете громоздятся целые груды актов, которые все время обрушиваются, и этот «непрерывный грохот» отличает этого столь добродетельного чиновника, и за это им так восхищаются. Похожие вещи Кафка в шутку рассказывал и о своем письменном столе в конторе – месте несобственного письма; но не иначе выглядел и его стол дома – место собственного письма. Сцена «распределения документов» ранним утром в «Господском дворе» выглядит как симпатичная юмореска, несанкционированным свидетелем которой становится землемер. Господа из Замка «слишком стеснительны, слишком ранимы», чтобы попадаться на глаза чужакам во время самого главного своего занятия; для них это настолько же интимный процесс, насколько для Кафки – писательство. Поэтому процесс распределения документов замирает, чиновники не осмеливаются выйти из своих комнат, пока К. находится в коридоре; документы скапливаются перед закрытыми дверями, некоторые внезапно распахиваются, и кто-то молниеносно затаскивает документы внутрь; помощники со своими тележками, на которых громоздятся документы, в танце перебегают от двери к двери, словно предлагающие себя девушки; в конце этого удивительного балета остается одна по недосмотру забытая «бумажка». «Вполне возможно, что это мой документ», – проносится в голове К.

С этой точки зрения Замок представляет собой писательскую мастерскую, в которой совершается зловещее волшебство. Здесь действуют чары идентифицирующей власти, которая отводит места, присваивает и утверждает идентичности. Затем все это отображается в актах, а эти последние образуют личные дела, которые ведутся на каждого.