Читаем К. Р. полностью

«Значит, пятнадцатого в пятнадцатом году я буду снова один…» Он не любил число 15, особенно цифру 5 в нем. «Я боялся за Олю весь этот день. Пятнадцатое число я считаю роковым. 15-го умер Eugene, 15-го — Гавришев, Вячеслав — тоже 15-го…» — записал он в дневнике. И в подсознании этот страх жил всегда, особенно когда всплывало в сознании, что Олег родился 15-го и его нет. А в 5-м году убит Сергей, 5-го умер Кеппен, в 5-м году умерла Натуся. Роковая пятерка…

Верочка услышала тяжелое дыхание отца. Соскочив с дивана, побежала к матери. Вбежала в спальню с криком: «Папá не может дышать!» Великая княгиня бросилась к мужу, а Вера к камердинеру: «Скорей, Аркчеев, Папá плохо, доктора!» Она прыгала на месте, топала ногами, но Аркчеев, испугавшись, растерялся, никуда не шел и не бежал.

Впрочем, уже было поздно.

Английские часы пробили 7 вечера, было 2 июня 1915 года, по новому стилю — 15 июня 15 года, когда Великого князя Константина Константиновича, поэта К. Р. не стало.

* * *

Пусть числа играют в свою роковую игру. Мужественный и спокойный человек — над ними. Уходя, он одаряет всех оставшихся светлой энергией, помогая накапливать ее на земле. Оснащенный ясностью духовного зрения, он даже у последней черты — спокоен.

Не об этом ли последнее письмо Великого князя своему другу Анатолию Федоровичу Кони?

Павловск, 25 апреля 1915.

«Милый, дорогой Анатолий Федорович!

… Я глубоко верю, что и волос с головы нашей не спадает без Его воли, и, следов‹ательно›, верю, что эта всеблагая воля вовремя отрывает нас от здешних наших дел. Поэтому ходячее выражение безвременная кончина для меня звук пустой… Эта всеблагая воля лучше нас знает, когда должен последовать последний призыв…

До свидания, дорогой Анатолий Федорович».

* * *

Гавриил Константинович в своей книге воспоминаний грустно и просто писал, что отца похоронили в новой усыпальнице, там, где были похоронены дедушка и бабушка. Гроб опускали в узкий и глубокий колодец. Камердинер Константина Константиновича Фокин — он был при Великом князе со времен Русско-турецкой войны — вспомнил, что Его Высочество всегда носил с собой коробочку с землей из Стрельны, где он родился в Константинове ком дворце. Он достал коробочку и высыпал землю на крышку гроба. На крышке коробочки почерком Елизаветы Маврикиевны были выгравированы слова Лермонтова: «О родине можно ль не помнить своей?». Гавриила Константиновича огорчило, что узкий, глубокий колодец закрывается не надгробием, а плитой: «У высокого мраморного надгробия можно было опуститься на колени, опереться на него и помолиться. А в усыпальнице дорогие вам милые люди где-то под ногами. Как к ним подойти и как почувствовать себя вблизи их?»

Великого князя хоронили торжественно, соблюдая во всем ритуал великокняжеских похорон. Это было последнее великое погребение в роду Романовых. На фоне войны и разрушения монархии.

Великий князь навсегда покидал дорогой его сердцу Павловск. Над дворцом — приспущен флаг. Утром у тела усопшего служили панихиду, на которой присутствовал весь лейб-гвардии Преображенский полк. Толпы народа на Садовой улице ждали печального шествия. От дворца до вокзала в пешем строю стояли войска.

После бальзамирования брат Дмитрий и сыновья Великого князя положили его тело в гроб. Доктора сказали, что в сердце покойного была язва. Он и сам, бывало, говорил, что чувствует там рану…

Из кабинета гроб перенесли в ротонду, всю в зелени высоких пальм, где год назад был семейный праздничный обед. В два часа прибыли Царь с дочерьми и Великие князья. Император, Великие князья и сыновья вынесли гроб из дворца и поставили на артиллерийский лафет, запряженный в шесть лошадей цугом. Ездовыми были юнкера. Генералы накрыли гроб покрывалом, а адмиралы — кормовым флагом.

По зеленым аллеям процессия двинулась к Павловскому вокзалу. Звонили колокола. Впереди ехал церемониймейстер с траурным шарфом через плечо, в траурном мундире — конюшенный офицер, шли придворные великокняжеского двора. Под уздцы вели верхового коня Великого князя. По обе стороны лафета шли адъютанты, состоявшие при его Императорском Высочестве. За лафетом следовали Государь с дочерьми и августейшие особы.

В Петрограде навстречу печальному поезду вышел митрополит Петроградский Владимир с архиереями. На вокзале были Государь, Государыня Александра Федоровна и вдовствующая Императрица Мария Федоровна. На Императрицах — черный креп и Андреевские ленты.