Мгновением позже четыре тела столкнулись, сцепились, как звери в смертельной схватке, и почти одновременно упали, огласив коллектор невнятным криками. Там кто-то приглушенно взвыл, затем кто-то другой яростно заурчал. В потолок коллектора ударил и тут же погас одинокий белый луч. Затем в темноте раздался хриплый стон, звук смыкающихся челюстей, оглушительный хруст горловых хрящей. Но почти сразу все стихло. С пола больше никто не поднялся. Не хрипел и не булькал, сглатывая обильно льющуюся из раны кровь. Никто не пришел мне на помощь. Зато никто больше и не пытался добить. Только умирающий в двух шагах мужчина, судорожно держась за вцепившийся ему в глотку хвост, неотрывно смотрел на меня угасающим, но все еще полным ненависти взглядом.

Третий, Пятый…

Что ж, вот все и закончилось.

Я обессиленно уронил голову на грязный пол.

Прощайте, малышня. Вы сегодня славно сражались. И за себя отмстили, и меня в последний момент уберегли. Ну почти уберегли. Эй, ты меня слышишь, ублюдок? Мы вас все-таки сделали!

Но каратель не ответил — в его мутнеющих глазах светилась лишь та же дикая ненависть, причину которой я, хоть убей, не понимал.

А затем из ближайшего тоннеля послышался новый шум и голоса.

Один, два, три, четыре…

Кажется, сюда идут. И, судя по всему, вовсе не для того, чтобы помочь мне подняться на ноги. А у меня сил ни на что не осталось. Задние лапы обуглены почти до костей. Если бы не перебитый позвоночник, я бы уже давно выл и проклинал все на свете от боли. Но мне, можно сказать, повезло. Я еще в сознании. Хотя, конечно, и это ненадолго.

Холодок в груди уже расползается, передние лапы тоже немеют. Башкой ворочать я уже не могу.

Изя обвис. Кажется, ему сегодня тоже досталось. И только наше общее сердце еще как-то бьется. Хотя, вероятно, скоро замрет и оно.

Я снова заглянул в глаза умирающего и, уловив в них торжество, зло оскалился. Что, узнал кого-то, тварь? Твои дружки на подходе? Думаешь, сейчас они придут и закончат то, что ты не сумел?!

Вот же черт.

Каким бы выносливым ни было мое тело, его сейчас даже одинокая жалкая и беззубая клякса сожрет и не вспотеет. Идти я не могу. Когти на передних лапах, похоже, сломал о броню. Ули нет. Изя не реагирует. Но даже если бы я каким-то чудом сумел подняться и куда-то поковылять на искалеченных конечностях, то выхода все равно нет. В одном тоннеле все еще ждут поживы не рискнувшие сунуться сюда кляксы. В другом заметались неясные тени.

Люди. Каратели. Мои самые опасные враги.

Даже если меня не убьют сразу, то лучшее, на что можно рассчитывать в шкуре нурра — это новая лаборатория и череда опытов, до которых, как говорят, жутко охочи маги Ковена. И какая разница, что резать меня на части будет уже не маг-отступник, а какой-нибудь именитый козел с официальным патентом?

Не хочу.

Лучше уж помереть человеком. Если получится, конечно. Без помощи Ули сменить форму я, скорее всего, не смогу. А без Изи смертельные раны на новой матрице никто не закроет. Но сдаться вот так просто… даже не попытавшись…

«Все твое — мое», — устало подумал я, по-прежнему касаясь карателя кончиком хвоста.

А потом закрыл глаза и провалился в темноту.

Вместо эпилога

Порой случается так, что на самой грани между явью и сном человек натыкается на некую границу. Ту самую точку, за которой его ждет покой и забвение, но где еще живы воспоминания, испытанные перед самым сном эмоции и где пока еще жива способность анализировать то, что недавно случилось.

Для меня такой точкой являлся барьер. Хотя я никогда не думал, что в момент смерти, все еще продолжая думать, что не выживу, я внезапно так четко его увижу, почувствую его прохладное прикосновение и совсем не к месту подумаю: «Эх, жаль, что не успел вытолкнуть на изнанку тело того урода».

Это было совершенно дикое ощущение — понимать, что ты и жив, и одновременно мертв. Что твое тело осталось где-то далеко. Что сам ты превратился в нечто эфемерное, воздушное, какой-то перезревший одуванчик, готовый сорваться с места и улететь в неведомые дали от одного неосторожного вздоха.

А еще я совершенно неожиданно ощутил, что действительно парю. Куда-то медленно лечу и одновременно засыпаю. Навалившаяся со всех сторон темнота подавляла, угнетала, казалась невидимой гирей, настойчиво тянущей куда-то вниз, к земле. И от которой отчаянно хотелось избавиться.

Ведь там, в вышине, будет лучше, чем внизу, правда?

Где-то там должен быть свет. Тишина. Покой и всеобщее благоденствие. Так, по крайней мере, мне говорили в детстве.

А между тем меня все тянуло и тянуло вниз. Туда, куда я не хотел. И откуда на меня жадно смотрела беззвездная чернота под названием Вечность.