– Тесные.

– Нельзя этого делать…

– Можно. Иди сюда. – Еще секунда нерешительности. – Брук!

– Хорошо, хорошо. Дай наполню шприц. – Она повозилась в ящике. – Нужен большой.

Через несколько секунд раздался хруст – это Брук распечатала пузырек лидокаина, потом пауза – она наполняла шприц, затем еще хруст и еще.

– Но тебе же не хочется этого делать, – заметила она.

– Разумеется, не хочется. Иди сюда.

Брук взяла еще несколько пузырьков и прыгнула ко мне. Не удержавшись, упала и сильно стукнулась о пол; голова ее оказалась у меня на коленях, но ни шприц, ни пузырьки она не выпустила. Я подвинулся так, чтобы мои запястья оказались возле ее рук. Я сидел на стуле, а Брук полулежала на полу, на боку, спиной ко мне.

– Двигайся влево, – скомандовал я.

– Эта рука?

Брук дотронулась до правой.

– Нет.

– Держи. – Она сунула пузырьки с лидокаином мне в правую руку. – Потребуется много.

– Это хорошо.

Она тронула мою левую руку, а потом я ощутил, как пальцы быстро пробежали по запястью. Одно лишь прикосновение к стертой до крови плоти оказалось страшно болезненным, но уже скоро это должно было закончиться. Пальцы остановились на внешней стороне запястья.

– Сначала займемся локтевым нервом.

– Постарайся не попасть в сосуды.

– Спасибо за предупреждение.

Если бы Брук случайно задела вену или артерию и ввела в них то количество лидокаина, которое она набрала в шприц, то, скорее всего, дело закончилось бы смертельной аритмией сердца. А поскольку ни я сам, ни моя боевая подруга не могли видеть того, что делаем, ошибку мы заметили бы далеко не сразу.

– Ну как, ты еще не передумал?

– Черт возьми, Брук, лучше вспомни уроки анатомии.

Доктор Майклз нажала на иглу. Укол оказался болезненным и сам по себе, к тому же еще лидокаин жег, словно кислота. Я поморщился.

Брук вытащила иглу.

– Срединный нерв.

Игла вонзилась в самую середину запястья. Оказалось, что немного не туда. Еще одна попытка. Я выругался.

– Ты заканчивала медицинский факультет или нет?

Девушка не ответила.

– Подожди, дай возьму еще несколько пузырьков.

Взяла из моей правой руки пузырьки и надломила кончики. Рука уже начала неметь.

– Быстрее, – скомандовал я, глядя на дверь, ведущую в комнату наблюдения.

Судя по всему, Учитель всерьез обсуждал проблему нашего уничтожения. С тех пор, как он ушел, прошло уже минут пять.

Игла вонзилась в запястье прямо над большим пальцем.

– Радиальный нерв.

И этот укол пришлось повторить – попала не сразу.

– Давай еще разок в локтевой нерв.

Брук ввела лекарство.

Я попытался пошевелить пальцами, чтобы разогнать лидокаин. Игла снова вошла в центр запястья, но боли уже не ощущалось, лишь давление.

– Достаточно, – решил я.

– Ты уверен?

– Вполне. Возвращайся на свое место.

Доктор Майклз отъехала в сторону, потом повернулась на сто восемьдесят градусов, чтобы посмотреть на меня. Я вдохнул поглубже, снова пошевелил пальцами левой руки и потянул как можно сильнее.

Даже анестезия не смогла предотвратить пронзившей руку острой боли. Затрещала кость: кисть сжалась и начала медленно просачиваться сквозь узкое металлическое кольцо.

– Натаниель, Бог мой, Натаниель!

Я уперся спиной в операционный стол. Рука скользила слишком медленно.

Хрустнула еще одна кость. Потом еще и еще. Я пошевелил кистью, стараясь просунуть ее сквозь кольцо. Эпинефрин, как известно, сужает кровеносные сосуды. Но, несмотря на это, кровь ручьем текла по полу в дренажную решетку. Я с трудом подавил резкий приступ тошноты. Когда дело дошло до суставов пальцев, снова раздался хруст – опять начали ломаться кости. Но рука продвигалась уже легче. Очевидно, обилие крови и переломы помогают скольжению.

Я с силой еще раз потянул кисть. Операционный стол немного сдвинулся, и внезапно я оказался на свободе. В фонтане брызжущей по комнате крови левая рука выскочила из наручника.

89

Я взглянул на то, что от нее осталось, и уже не смог сдержать приступа рвоты. Кости сломались и сместились, а кроме того, большая часть кисти оказалась без кожи – медики образно называют это состояние «без перчатки». Ткани оголены от запястья по направлению к большому и указательному пальцам, кожа свисает, словно приспущенная перчатка, обнажив мускулы и сосуды. Кровь текла, но благодаря действию эпинефрина не так обильно, как можно было ожидать. Сворачивалась она вяло.

Плечо тоже болело. По-видимому, от неестественных усилий порвались мышцы.

Брук смотрела на руку расширившимися от ужаса глазами и лишь повторяла:

– О Боже, Натаниель! О Господи!

– Все в порядке.

– Ой, милый!

Правой рукой я натянул кожу на левой кисти вверх – к запястью. Кровь и куски кожи прилипли к наручнику, болтавшемуся на хорошей руке. Внезапно мне пришло в голову, что если доведется жить дальше, то правая рука навсегда получит это определение: хорошая рука, – потому что от левой вряд ли можно будет ожидать дальнейших действий.

Я собрался с силами и рывком поднялся. Адреналин и тошнота не способствуют равновесию, а потому я с большим трудом, едва не упав несколько раз, допрыгал до двери операционной.

В тот момент, когда я поравнялся с Брук, она выдохнула:

– Тебе срочно нужно к врачу.

– Знаю, – огрызнулся я.