Читаем Изнанка полностью

— Вы южане такие странные: слишком горячие. Столько эмоций.

— Вообще–то я северянин.

— Для здешних — да, для меня — нет.

— А ну да, логично, — вспомнил я откуда он.

Помолчали. За это время я немного успокоился, и сел на свою койку, сложив ноги на турецкий манер, а спиной уперся о стенку.

— Уже решил, что будешь делать? — спросил он.

— Да, — посмотрел я прямо ему в глаза, — я стану лучшим. Превзойду всех, кто был до меня.

И было в этих словах непоколебимая убежденность, которая своим напором сломит любые препятствия.

* * *

Толчок себя в сторону, чтобы увернуться; прозрачный щит, чтобы заблокировать чужую атаку; сделать пару ложных махов со спецэффектами, чтобы отвлечь, и контрудар для завершения — наработанная комбинация, почти доведенная до идеала, должна была поставить точку в этом противостояний, но соперник не лыком шит. Ордигор прочитал мой маневр, и, хоть не без труда, отразил его. И тут же, без паузы, атаковал меня в ответ. Точнее снова: потому как последние минут пять я ушел в глухую оборону, с редкими ответами.

— Перерыв! — как–то резко он оборвал поединок.

Вообще, он часто так делал: мог в любой неожиданный момент то прерваться на перерыв, а мог в самый пик разговора внезапно объявить о возобновлении тренировки.

Я присел на мягкие маты, которые лежали в углу; отпил глоток воды из кувшина; мелким полотенцем вытер пот со лба, и сделал пару резких выдохов, чтобы уровнять дыхание. «Знатно он меня сегодня погонял» — когда мне пришла в голову эта мысль, я бросил на него взгляд и напрягся: брови выпирают, губы ровной линейкой, глаза смотрят в одну точку, и, в целом, по лицу видно, что в его голове роются тысячи нелицеприятных мыслей — одним словом, он был хмурым. Я замешкался, не решаясь спросить у него, в чем дело. Было неудобно: мало ли — вдруг мой вопрос еще больше его расстроит? Но, с другой стороны, я, как смею надеяться, его друг, а друзья не созданы только, чтобы иметь общие посиделки, да шутки шутить, и поэтому, быть может, моя озабоченность поможет ему.

— В чем дело? Ты какой–то хмурый.

— Да так, — пожал он плечами, а сам поник еще больше.

— Худшие слова, которые могут сказать с таким видом своему другу. Даже немного обидно.

Он хмыкнул и слегка улыбнулся.

— Нет, нет, — поспешил он оправдаться, — всего лишь… не хочу обременять тебя.

— Да: теперь ты меня точно обидел, — принял я показательную позу, — так что рассказывай, в чем дело.

Никогда себя так не вел, но подумал, что моя тактика непринужденного вида и пренебрежительного отношения ко всяким трудностям должна сработать: немного расслабит его и вселит надежду на лучший исход в будущем, и тем самым показав, что никакие проблемы не в состоянии нас сломить.

— Трудно объяснить, — тяжело вздохнул он. — Я просто…устал.

— От чего? — стал я снова серьёзен.

— От этой жизни; от этого здания; от этих людей вокруг; и вообще всей этой ситуации в стране. Вас здесь ничему не учат, а просто вербуют, как каких–то безмозглых кукол. Детей надо, в первую очередь, учить сомневаться в прочитанном. А вас же, наоборот, учат не сомневаться ни в чем. Твердо верить во все, что вам втирают там за партами: в нашу священность, избранность и прочую белиберду. А в чем мы священны? Или хотя бы кем мы избраны? А чем мы вообще лучше других? Мы обычные притеснители — вот мы кто. Смотрим на всех свысока, словно мы сам свет, но при этом, по крайней мере, раз в день ходим гадить.

А взять этих мелких сосунков, которые родились с золотой ложкой во рту. Какие у них есть достижение, кроме того, что они родились? Они глупы, заносчивы, а может, глупы, потому что заносчивы; или же заносчивы, потому что глупы. А ведь они будущие управленцы нашей страны. Куда мы катимся, а?

Никому нет дела, что ты собой представляешь и на что способен. Всем важно лишь то, кто ты по рождению. Это же так глупо. Я, со всей старательностью, все равно не понимаю, как такая система еще не уничтожила все вокруг? Есть, конечно, исключения. Взять того же легата Красса. Но он скорее исключение, выскочка, раз уж на то пошло, везунчик, но никак не закономерность.

Я устал, понимаешь? Устал от этой гнилой системы.

— Так борись. Измени ее.

И на эти слова он рассмеялся. Не таким заливным и веселым смехом, кода у тебя надрывается живот, а из глаз текут слезы и, в конце концов, сводит скулы. А смешок смешанный с отчаянием человека, который долгое время был сильным, а потом в один момент в нем что–то надломилось, и теперь он на грани, чтобы сдаться.

— Нет, парень, нет, — покачал он головой. — Я не такой сильный, чтобы суметь это. Да и не такой смелый. Я не герой. Я обычный…Ордигор. Вот кто я.

«Сказать, не сказать? Сказать, не сказать? Не слишком ли пафосно?»

— Не отчаивайся. Скоро все изменится.

— Хах…ты это о чем, парень?

— О себе: скоро все изменится благодаря мне. Вот увидишь.

Он снова хотел засмеяться, но увидев решительного и полного уверенности в своих словах парня, он передумал, так и оставшись с застывшей полуулыбкой на лице.

— Эмм…, — все, что он смог вымолвить, недоумевая.

— Так что, если хочешь перемен, то следуй за мной.