Читаем Изгои полностью

Не будем пока спешить с окончательными выводами, поскольку в рукописном наследии Булгакова еще существует много тайн. Дело в том, что некоторые булгаковеды, работая с архивом писателя на дому у Е.С. Булгаковой, видели, изучали и конспектировали огромную по объему рукопись "Белой гвардии". Прислушаемся к их мнению. Вот что пишет опытнейший булгаковед Л. Яновская:

"В домашнем архиве Е.С. Булгаковой хранилась и вторая корректура 6-го номера "России". Здесь, в набранной уже полностью третьей части романа (выделено мною. - В.Л.), шла чрезвычайно интересная, густейшая правка последних глав: обширные - крест-накрест, "конвертом", страницами и полустраницами - вычерки; небольшие связующие вставки; стрелки, перемещающие абзацы... Роман заканчивался известными читателям строками с упоминанием звезд и характерным для рукописей Булгакова словом "Конец" // Архив Е.С. Булгаковой сохранился не полностью, и местонахождение этого творческого документа в настоящее время неизвестно" (См.: Комментарии к роману "Белая гвардия" в издании: Михаил Булгаков. Избранные произведения, т. 1, 1989, с. 747).

Действительно, этой рукописи в фонде писателя нет, хотя в первичной описи архива она значится! И до тех пор, пока эта важнейшая рукопись не будет найдена, едва ли есть смысл говорить о каноническом тексте романа. Поиски продолжаются...

* * *

Первые годы жизни в Москве, несмотря на тяжелые бытовые условия, были для писателя исключительно плодотворными. Работал он одновременно над несколькими произведениями, из которых выделяются его крупные повести "Дьяволиада", "Роковые яйца" и "Собачье сердце". Некоторые исследователи даже склонны считать, что эти сочинения на злобу дня как бы "заместили" собой последующие части задуманной писателем трилогии. Но если в этом и есть доля истины, то очень небольшая. Ибо повести на современную тему никак не могли "заместить" собой события, которые происходили в Киеве с февраля по август 1919 года и на Северном Кавказе в последующие месяцы. Другое дело, что наблюдаемая Булгаковым жизнь в "красной столице" в значительной степени подтверждала многие его опасения относительно перспектив российского бытия в условиях "революционной демократии". Об этом он писал в своих повестях и рассказах, переходя часто грань "дозволенного". И сознавал это, и страшился. Так, в ночь на 28 декабря 1924 года он записал в дневнике: "Вечером у Никитиной читал свою повесть "Роковые яйца". Когда шел туда, ребяческое желание отличиться и блеснуть, а оттуда - сложное чувство. Что это? Фельетон? Или дерзость? А может быть, серьезное?.. Боюсь, как бы не саданули меня за все эти подвиги "в места не столь отдаленные".

Чувство опасности вообще было развито у Булгакова в высокой степени, однако стремление высказаться на важнейшие темы бытия было непреодолимо. Тем более что начало в этом направлении было уже положено в вышедших частях "Белой гвардии". Писатель почувствовал в себе силу и уверенность. Мысли его, постоянно возвращавшиеся к роману, вполне понятны: его интересовали не только оценки художественных достоинств "Белой гвардии", но и отношение читающей публики (самой разнообразной, в том числе и зарубежной) к реализованным в произведении, пока лишь в первых его частях, авторским замыслам. О некоторых из них, хотя бы вкратце, необходимо сказать.

Начнем с вопроса о "социальной революции" в России. Столь категорично, резко отрицательно, как он это сделал в "Грядущих перспективах", Булгаков высказываться, естественно, не мог. И все же автор сравнивает события, происходящие в России, с бессмысленным и жестоким бураном, сметающим все на своем пути. Это видно уже из первого эпиграфа к роману "Белая гвардия", взятого из "Капитанской дочки":

"Пошел мелкий снег и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель. В одно мгновение небо смешалось с снежным морем. Все исчезло.

- Ну, барин, - закричал ямщик, - беда: буран!"

Мысль о губительных последствиях, к которым приводит вторжение революционной стихии, постоянно проводится писателем в его произведениях.

Еще в октябре 1921 года, едва появившись в Москве Булгаков написал очерк "Муза мести". Он был построен на сопоставлении мыслей великих русских поэтов Пушкина и Некрасова о крестьянстве. Если Пушкин, по мысли Булгакова, раба жалел ("не мог же полубожественный гений не видеть "барства дикого"), но "лишь коснулся волшебным перстом тех, кто от барства дикого стонал непрерывным стоном", то Некрасов, "изменив" своему классу - дворянству, стал выражать интересы другого "великого мира" - крестьянского. Барство же "возненавидел, стал презирать его и гневным ядом напоил строфы". Поэт предсказал возможность прорыва народного гнева:

У каждого крестьянина

Душа, что туча черная

Гневна, грозна - и надо бы

Громам греметь оттудова,

Кровавым лить дождям.