Читаем Изгнание полностью

Должно быть, матушка лжет. Она назвала меня тем именем. Она должна была знать про встречи Лиддиарда и Евфимии на Бэттлфилд и в доме леди Терревест. Но тогда почему она все отрицает?

Я сказал:

– Мама, я знаю, что происходит, и хочу, чтобы ты объяснила, зачем все это. Почему вы с Евфимией так сильно старались спровадить меня? То откровение, каким ты пугала меня, заключается в том, что папа и Бартоломео делали с хористами, не так ли? Но я уже все знаю.

Она лишь растерянно из стороны в сторону покачала головой.

– Чего добивались сестра и ее любовник, мороча мне голову? – спросил я. – И почему так важен бал?

Мама не поднимала глаз. Я сказал:

– Прошлой ночью я виделся с мистером Боддингтоном, и он все рассказал про канцлерский суд.

Она неуверенно посмотрела на меня:

– У него есть надежда?

– Надежда! Напротив. Он объяснил, почему дело закрыто. Суд аннулировал завещание твоего отца потому, что тот был умственно неполноценен, когда составлял его.

Мама заморгала и сказала:

– Сибилла солгала! Мой отец не был сумасшедшим. В последние годы он был в расстройстве, но всегда знал, что делает. Но даже если и так, то я его единственный ребенок и поэтому наследница.

Я сказал:

– Вряд ли. Мистер Боддингтон объяснил, что право наследования определяется по закону об отсутствии завещания. Наследница твоего отца кузина Сибилла.

– Мне просто нужно больше времени, и знаю, что смогу найти нужное доказательство.

– Мистер Боддингтон говорит, что дальнейшие тяжбы приведут лишь к новым расходам.

Она заломила себе руки и сказала:

– Мама всегда говорила, что замужем за папой, и я не верю, что она могла мне солгать.

– Конечно же, она тебе лгала, – произнес я более грубо, чем хотел. – Она пыталась скрыть непристойную правду, точно так же, как ты хотела скрыть ее от меня. И, раз уж мы заговорили о лжи, мистер Боддингтон раскрыл мне факты о твоем замужестве с моим отцом. Ты вовсе не снизошла до него. Еще одна уловка. Правда в том, что мой отец рисковал своей карьерой. Он был начинающим священником, который женился на незаконнорожденной дочери бездельника и пьяницы.

– Вовсе нет, – возмутилась она. – Не незаконнорожденной. Папа всегда обращался с мамой как с законной женой.

– Хочешь сказать, что, напившись, он ее бил, а потом оставил в нищете и позоре?

Девять часов

Понимаю, почему мама всегда рассказывала о своем детстве как о волшебной сказке. Ей пришлось расти в маленьком ветхом доме среди плохо выстроенных лачуг, раз в год навещать буйнопомешанного отца, терпеть снисходительное презрение и скудные подачки его накрахмаленных братьев и сестер. Быть так близко от благополучия и знатности, но оставаться на худшей стороне невидимой социальной границы. Как больно было матушке чувствовать себя выброшенной из того большого дома, пройти мимо него со своей оскандалившейся матерью, безграмотной служанкой, соблазненной непутевым хозяином. Своего безмозглого, жалкого, никчемного отца она вынуждена была превратить в достойного своих мечтаний родителя, в щедрого, любящего человека, в путеводную звезду города, округа, гостеприимного хлебосола, подобного легендарному Трималхиону[15], в то время как он был чудак, растративший наследство на никчемные безделицы, сумасшедший, проведший последние годы взаперти на чердаке дома своих братьев и сестер. Я тоже совершил нечто такое же глупое и саморазрушительное, как она. Взял на себя вину за ошибки собственного отца. Какой же дурак я был. Почему нужно стыдиться за кого-то? Все это сотворил не я, а мой отец. Всю жизнь я чувствовал себя обязанным ублажать его. Внутренне я был часто не согласен с его взглядами на мир, но протестовать не решался, боясь вызвать недовольство. В частности, отказывался принимать всерьез то, что он считал важным, его религию, которая, казалось, отрицает саму идею счастья, но тем не менее переоценивает социальный статус. Он умер. Я почувствовал облегчение, но потом ощутил сильную вину. Теперь оглядываюсь на то, что написал, и вижу все иначе. Теперь понимаю, что не просто не сумел полюбить отца, я его боялся, зная, что он угрожает моему глубинному естеству. Ему хотелось погубить меня, в том смысле, что он изо всех сил пытался сделать меня священником, таким, как ему хотелось.

Отец заставил нас любить его потому, что был слаб, а не потому, что был силен. Мы все притворялись, что он хороший родитель, достойный священник, потому что никто из нас не мог взглянуть правде в глаза. Он был скандальный и ленивый пьяница, неудачник и непорядочный человек, движимый животными желаниями. Он пренебрег скромными талантами, дарованными ему природой. Отец обвинял других за мелкие моральные промахи, чтобы отвести подозрения от себя самого. Тот, кто так жестоко судит других, должен быть готов, что его станут судить столь же жестоко. Я его всегда ненавидел и стыдился этого. Ну что же, больше я не стыжусь.

* * *