Читаем Избранные полностью

«Пытошники» молчали. Как умные люди, они понимали, что с «любовью» как-то не сложилось, придется выколачивать силой. Других методов у них, по всей очевидности, уже не было — деньги скушала Луша... «Луша моет маму. Мама моет раму». Да-а. Им явно не хотелось «работать», да еще с человеком, который пока не сделал им ничего плохого.

— Ну шо — годится она на журналистку? — поинтересовался Крепыш.

— А на дворянку? — выспрашивал Лимон.

Я вздохнул.

— А на что она годится вообще? — крепыш снова взъярился на Лысого.

— Вы думали, я вам за эти гроши Лайзу Минелли куплю? — парировал Лысый.

— Финиш! — крепыш жахнул по макиваре — каратистской доске, макивара прогнулась... Ого! Жест этот, по-видимому, означал, что хватит пререкаться, надо работать.

— Может, действие перенести на подводную лодку... — предложил я, начиная работать.

— Ты шо — совсем простой? — разгорячился Лимон. — Тебе деньги платят, чтоб ты вот эту посудину рекламировал, шоб «серьезные» люди на ней плавали, — на хрена им подводная лодка!

— Но с чего это вдруг ей журналисткой приспичило стать? — не унимался Крепыш.

Мне все это напоминало известное литературное произведение... «Не хочу быть черной крестьянкой, хочу быть столбовою дворянкой!»

— А это — шоб нас разоблачить. За наши ж гроши, — усмехнулся Лимон.

— Чтобы мы приличными людьми были! — строго глянув на дружков, проговорил Лысый.

Да, нелегкая задача мне предстоит... Луша-разоблачитель!.. Как бы ее саму не разоблачить!

Словно прочитав мои мысли, вошла она, села, величаво закинув одну роскошную ногу на другую, глянула на нас, как бы говоря: вот мои аргументы! Ваши аргументы? Затем появился мрачный Тоха. Основная работа, как я понял, будет с ним.

— Ну шо, малец, будешь девоньку любить? — Лимон тоже почувствовал главную трудность в этой истории.

— А это как мастер скажет, — лениво кивнул Тоха на меня.

Мастер трудного жанра! Луша четко почувствовала, что сопротивление во мне, что если кто и является противником любви к ней — так это я. Получил практически все, а теперь... есть же такие неблагодарные люди!

— Я же почти все вам рассказала, Валерий Георгиевич, — уже с оттенком брезгливости проговорила она. — Капитан влюбляется в прогрессивную журналистку. Влюбленные сидят вечером на корме и видят зеленый луч, предвещающий счастье. Вам что-нибудь не понятно?

— Господи... неужели ради этой... серьезный капитан будет смотреть не вперед, а назад? И — видали мы этот «зеленый луч»! Вон он сидит, зеленый с похмелья.

— Вы что-то имеете против любви? — процедила Луша.

Да, такой трудной любви в жизни не было! Но кто тебе сказал, что жизнь будет становиться легче? Скоро — подъемным краном придется поднимать.

— Я, пожалуй, пойду, Григорий Матвеич? — играя всеми своими формами, спросила Луша.

— Иди, иди, — задумчиво произнес Лысый.

— Да, вы поняли, надеюсь, что я дворянка? — Луша злобно вперилась в меня: еще бы — единственная преграда между нею и миллионами!

Я промолчал. Получишь ты, Георгич, по башке, честное слово, получишь.

Луша направилась к выходу, но вдруг дверь распахнулась, и вошел мой Костюм. Все почтительно встали.

— Ну, как работается? — осведомился он.

— Сложный товарищ. Хамит, — тут же нажаловался Лимон.

Когда это я хамил?

— Балованный больно! — вскричал Крепыш.

Вот это, пожалуй, верно. Да, избалованный, но исключительно самим собой!

— Нам такие и нужны! — строго произнес Костюм. — Широко мыслит. Постарайся не подкачать!

— Я пойду, Авенир Максимыч? — Луша на этот раз обратилась уже к Костюму и сноровисто переступила, как застоявшаяся лошадь.

— А с тобой у нас будет особый разговор! — холодно ответил ей тот.

Луша горделиво вышла. Тоха поплелся за ней.

Ну, ясно, кто опять здесь главный. Я.

— Надеюсь! — Костюм положил мне руку на плечо.

Ну а на кого же еще надеяться? Я вздохнул.

— Пусть он тут у нас посидит! — показал свою расторопность Лысый. — Что-нибудь нужно? — спросил он у меня.

Если б они что-то нужное могли дать! Я вздохнул.

— Если что, звоните прямо мне! — величественно проговорил Костюм и удалился.

— Все понял? — Крепыш полосанул костяшками пальцев мне по губам. Это, как я понимаю, его работа. Все при деле.

— Ну все, все! — я стал их выпроваживать.

Кто-то, видать Лимон, долго громыхал запорами на железной двери. Затихло...

Так я сразу и начал! Я прошелся по залу. Интересные здесь орудия пыток. Вот дыба. Ноги вдеваются в железные башмаки, руки — в железные рукавицы, и ты всеми силами пытаешься удержать свой вес, а дыба медленно, со скрежетом тугих пружин, тебя растягивает. Вот другое: пристегивают за ноги к наклонной доске — и ты, чтобы голова не переполнилась кровью и не лопнула, должен напрягать пресс, поднимать голову, садиться, снова падать и снова подниматься... умирать-то от кровоизлияния неохота!

Покачался и там и сям. Силушка заиграла. Эх, сейчас бы всех раскидал — жалко, ушли.

Вдруг зазвонил телефон: тяжелая железная трубка в тесных «военно-морских» зажимах, тоже похожих на орудие пытки... с трудом вытащил.

— Алле!

— Неужели вам, Валерий Георгиевич, ни о чем не говорит слово «любовь»?