Никита весь был во власти страданий, которые сам же и учредил.

— Предатели! — бормотал он, имея в виду, очевидно, братанов.

— Ну, ты, как всегда, не прав! — утешал его я. Они ж и союзниками нашими никогда не были... почему же предателями их считать?

— А... тебе все нравится! — он махнул короткопалой рукой.

Ну... почти все. Овраг, во всяком случае, нравился мне: много полезных вещей — прочно скрученные пружины от матраца, рядом — почти целый зипун, впрессованный в землю, местами проросший голубыми цветочками и травой. А черви — вообще отменные. С руку! Тихо парил навоз.

— Ат-тличные черви! — вскричал я.

На обрыв взошла чудесная девушка в короткой юбке и, лихо махнув двумя руками, выплеснула ведро с помоями — картофельные очистки повисли у нас на ушах, как ряд сцепившихся «восьмерок», считающихся, как я где-то слыхал, символом совершенства.

— Все! Хватит! — Никита заорал и стал карабкаться из оврага.

У катера я задержался чуть-чуть: Лепесткова чертила мне на папиросной пачке, как можно достичь зверосовхоза водным путем.

— Скоро ты? — Никита метался по палубе.

— Отстань, зудень! — сказала Лепесткова, глянув на него. Никита вздрогнул, поняв, что это слово прилипло к нему уже навсегда.

7

— Ногу у нас украли! — снова запричитал Никита, выруливая за буй.

— Нет, — опять внес я поправку. — Улетела она.

— Как улетела?

Я лишь вздохнул. Никита встряхнул перед собой карту, показывая, что отныне намерен доверять только ей... всяческие фата-морганы должны уйти, как туман. Лишь строгие научные данные...

— Вот! — он уставился в карту. — Примерно... через десять миль будет Погост... В смысле, — спохватившись, добавил, — большое рыбацкое село. Там, — блаженно потянулся он, — в баньке помоемся... выпьем! — он сладко зажмурился.

— Было, — меланхолично произнес я.

— Что было? — вскричал он.

— Село. Большое, рыбацкое, — еще более кротко добавил я.

— Когда? — он заходился яростью.

— Только что.

— Это!.. — он не находил слов, чтобы заклеймить то, что мы только что с ним покинули... Уж во всяком случае — не село.

А где «то» село? Вокруг было тихо, пусто.

— Смотри ты в карту, — миролюбиво произнес он.

Я глянул. Мы с ним вздохнули. Работая на наших верфях с первым допуском секретности, мы знали (как, впрочем, и все), что населенные пункты на наших картах, с целью конспирации, всегда ставятся со сдвигом — чтобы враг в них не попал. Враг в них и не попадет. Зато мы — попали, но уходим, не поверив реальности... предпочтя заведомо ложную карту. Ярость Никиты грызла теперь пустоту. Ни домика, ни даже лодки! Берега загажены проходящими тут иногда плотами с лесом — прокисшие сучья в застое у берегов, кора, топляки — черные, полузатонувшие, похожие на крокодилов.

Мы шли по карте. Но, увы, не по жизни!

Помню, как грустно шутил наш Игорек, стоя с нами у штурвала:

— Береги, Валерик, берег реки!

Да. Этот берег стоило бы поберечь!

Грустный пейзаж! Поругана не только природа, но уже и та техника, что порушила природу. Вмешались, изгадили и бросили. Ржавая узкоколейка вдоль берега разломана, торчат рельсы, лежит опрокинутая платформа. Погуляли!

Разруха смотрела на нас мрачно: приехали тут! Все вокруг сломано, а эти вдруг ездят! И наше железо поддалось — послышался гулкий стук, заколотило в трюме. Мы кинулись туда. Игольчатый подшипник, поставленный Колей-Толей, взорвался изнутри блестящими иглами, рассыпавшимися по трюму. Вал, освободившись, стучал в дно. Горячий привет от Коли-Толи: «Что — далеко уехали без меня?» Еще один укор Никите, что ради карты бросил живую жизнь... при всей ее омерзительности. Мы прошли немножко по инерции и встали. И главное — выехали на широкий мрачный разлив, где и течения не ощущалось. Я робко надеялся, что течением нас отнесет понемногу обратно, но, кажется, и течение здесь умерло.

Только торчали из воды голые черные стволы... затопленный лес, погубленный водой... да и вода с торчащими пиками гляделась скорбно.

Между тем уверенно вечерело. Не только пространство, но и время тут убито? Что за обрезок дня? Похоже, что для нас начался он не рано... и «солнечная лестница» знаменовала собой не начало, а середину, а может быть, и конец дня. Неспокойно было — словно бы это лично мы повредили и пространство, и время. Не все, может, именно мы, но в принципе — мы, люди, покурочили все. Катер остановился. Все... Полная безжизненность! Приплыли.

Я огляделся. Даже птица досюда не долетит!

— Все-таки мое село было лучше, чем твое село! — не удержался я.

— Ну конечно, я бездарь! Что я могу создать! — усмехнулся Никита.

— Нет... ну что-то в этом есть! — со всем доступным мне энтузиазмом я оглядел этот вакуум. Да-а... Кроме скомканной карты в рубке, никаких других радостей не видать.

— Нет — ну села тут вообще есть, — кивая на карту, произнес я. — Вот Мошкино. Крупное село. Шамокша! А дальше — вообще: Лодейное Поле, Свирьстрой!

Я надеялся, что названия эти здесь, в тиши, прозвучали достаточно звонко. Но Никита не оживал.

— Ясно, — проговорил он глухо. — Только мне их никогда не достичь.

— Ну почему? Почему?! — взбадривал его я.