Однажды Матти Нокканен увидел, что картежник Яара идет на пост. Он был умыт, побрит и подстрижен. Глаза глубоко запали. Но теперь в них было человеческое выражение. Казалось, он мог видеть теперь не только карты, а его мозг был способен понять не только возможность выигрыша…

Нокканен все же сомневался — действительно ли этот человек выбрался из своего ада? Может, злой дух игры был в нем живехонек, да только спал? Когда-нибудь у Яары будут деньги, и он снова сойдет в ад, если повезет, будет играть, словно в мире, кроме вечного круга картежной игры, ничего не существует.

Однажды он встретился Нокканену и без долгих слов предложил обменяться сапогами. Обмен состоялся. Только Нокканен не мог понять, для чего это понадобилось Яаре: ведь его сапоги были, несомненно, пригляднее и прочнее, чем те, которые Нокканен, ругаясь, натянул на ноги в складе госпиталя. Нокканен увидел, как Яара стал как бы для пробы запихивать пальцы в голенища, словно привычно засовывал туда пачки ассигнаций. Возможно, эти сапоги больше подходили для роли кошелька. Возможно, ему грезилось, что он рассовывает вокруг своих тощих икр деньги личного состава целого направления фронта… Или ему ничего не грезилось и не думалось. Просто он предложил обмен только для того, чтобы хоть внешне что-то происходило, чтобы день не казался таким пустым, каким он был на самом деле, особенно для Яары, который был его единственным прибежищем…

8

Солдат Нийло Яара уселся за грязный стол и стал писать письмо. Перед ним шипела, временами ярко вспыхивая, неисправная карбидка, кое-как залепленная мылом.

«Привет из…» — начал он бодро. Но письмо что-то не писалось, слова приходили какие-то корявые, пустые. Да что тут вообще-то писать? От писанины ничто не изменится. Он был почти уверен, что жить в разлуке, которая вызывалась требованием времени, даже очень хорошо. Жена, увядшее лицо которой ему с трудом удалось вызвать в памяти, была удивительно далеким понятием, как и избушка там, на краю деревни, маленькие полоски поля, скотина, даже лошадь, которую все эти годы кормили впустую. Такими же далекими стали для него дочь и сын. И о них он думал как о чужих. Много таких бегает по улицам любой деревни… И пусть себе живут, думал он устало. Получают же они пособие от государства, а государство, пожалуй, опекун ненадежнее, чем какой-то Яара, даже в расцвете своих сил… Так он успокаивал себя.

Вообще он начал отвыкать от дома и родных еще в мирные времена, задолго до войны, когда подался с лошадью на лесозаготовки. Такая жизнь казалась ему интереснее. Там же узнал он и картежную игру и понемногу стал втягиваться в нее. А здесь, на войне, стал уже заядлым картежником, помешался на картах. Он чувствовал, что пропал, что его ничто не спасет. Но что из того? Он успокаивал себя тем, что как-нибудь он покончит с этим, что в один прекрасный день он обыграет всех партнеров, к нему перейдут деньги и часы из карманов всех в их подразделении картежников, и тогда он поднимется из-за стола, зевнет и скажет, потягиваясь, что раз не с кем больше играть, то придется кончить… Тогда он и кончит играть.

Но пока он жил только игрой. Вот и теперь, думая о том, что бы написать жене, он мысленным взором все время видел, как ложатся карты. У него была масть, начиная с самой маленькой, у партнера тоже, но не такая сильная. Он даже слышал нервный голос партнера: «Я вынужден посмотреть…» А у Яары была как раз та коренная карта, которая нужна. Всегда была…

Правда, наяву, в игре она была не всегда. Будь она, ему не пришлось бы сейчас терзаться, сидя вот так без дела. Он мог бы сидеть и играть, ожидая, когда повезет. Ибо когда угодно может наступить такой момент, что ему повезет, и после этого он бросит играть… А тем временем милитаристское государство будет отцом его детям, и, можно с уверенностью сказать, — богатым отцом. Яара может спокойно играть. Ведь его могли здесь даже убить…

Но он, картежник Яара, даже письма пишет, а от убитых этого не дождешься. Ему, собственно, не о чем писать. Хорошо, если сообщит, что, мол, так и так, жив, здоров! Да и стоит ли много расписывать? Кое-кому пришлось иметь дело с цензурой…

Потом его мысль каким-то образом застряла на лошаденке, стоящей там, в конюшне, и почти зря переводящей корм в ожидании, когда Яара вернется и займется заработками.

Жена как-то жаловалась ему в письме, что трудновато с кормами и лошадь стала обузой — не может же она сама работать на лошади. И его вдруг осенило: лошадь надо продать!

Теперь он начал строчить бодро, складно и уверенно.

Сосед, иногда справлявший на лошади и свои и его дела, давно присватывается к ней. Пусть хозяйка без всяких продает лошадь. На деньги можно купить дров, и это будет проще, чем женщине возить их. Да что ей угодно, то пусть и покупает, если пособия не хватает. И на кормах можно сэкономить. Да и лошади теперь в цене. Объяснив все преимущества этой сделки, Нийло Яара добавил, что самому хозяину нужно сразу же послать из этих денег пять тысяч марок, чтобы он мог провернуть здесь кое-какие коммерческие операции…