Читаем Избранное полностью

Перед тем как уже расходиться, они решили пропустить за удачу по рюмочке коньяку. Варвара Дмитриевна по-быстрому сообразила закуску и чай. Сама выпила глоточек… И Алексей, расслабившись, начал вдруг рассказывать о своей недавней поездке во Францию. Рассказывал он хорошо, с юмором… До этого он так никогда подробно и обстоятельно не отчитывался, и Варвара Дмитриевна даже удивилась столь сильным и резким впечатлениям, с которыми ее муж так долго, не делясь и с ней, смог прожить один на один… Да, в этот раз Алексей приоткрылся для нее какой-то неизвестной дотоле, неожиданной гранью. Какой именно и точно, Варвара Дмитриевна не смогла сформулировать для себя; она просто, по-женски, инстинктивно неясным чутьем лишь почувствовала, предощутила, что ли, что в муже ее, вроде бы даже и изученном досконально, — порывистом, замкнутом, сильном и по-своему слабом человеке, — существует, оказывается, какая-то странная душевная нереализованность… Это открытие насторожило и встревожило Варвару Дмитриевну, и ночью, после обычных, застенчиво-сдержанных ласк, которыми одарил ее вконец измочаленный прожитым днем Алексей, мгновенно уснувший после этого, Варвара Дмитриевна еще долго лежала возле него без сна, продолжая все думать и думать о том, что же так насторожило и встревожило ее в рассказе мужа… Под утро она как бы воочию и увидела ту Анну, о которой не менее подробно и увлеченно рассказывал Верещагину Алексей… Переводчица, сопровождавшая их группу, оказалась наполовину русской, наполовину француженкой. Мать ее, киевлянку, во время оккупации увезли в Германию, в фашистский концлагерь. И она бы наверняка погибла там, если бы ее не спас и не выходил от болезни врач-француз, будущий отец Анны. Потом уже, после войны, Анна трагически лишилась родителей: их дом в Марселе — отец Анны был коммунист — взорвали оасовцы… Сама она уцелела лишь по чистой случайности — ушла в тот вечер в кино… Прощаясь на аэродроме в Орли, — Алексей рассказывал об этом чересчур уж небрежно, и это Варвара Дмитриевна отметила сразу, — Анна поцеловала его. «Ну так… безо всяких… Вы уж не подумайте чего…» — морщась, сказал Алексей. «Да ты что… — подмигнул Варваре Дмитриевне Верещагин, — мы ничего… Нам, понимаешь, тоже… безо всяких… интересно — куда она тебя, а?..» — «Поцеловала-то?» — захмыкал смущенно Алексей. «Ну да…» — кивнул Верещагин. «Да уж и не помню… Черт его… Куда-то сюда…» — Он неопределенно показал на лицо. «А-а… — сдерживая улыбку, скривил губы Верещагин, — понятно, понятно…» И вот теперь… Анна шла к Варваре Дмитриевне под дождем, от какой-то блестящей, с распахнутыми дверцами автомашины, приложив к губам длинный, с перламутровым ногтем, палец, и покачивала укоризненно головой… Варвара Дмитриевна запомнила ее ноги, красиво обтянутые голенищами высоких сапог, и короткую юбку, как бы обшитую по обрезу подола искристыми каплями дождя… Не доходя метров двух до Варвары Дмитриевны, Анна, без всякого видимого усилия, сохраняя все тот же загадочный жест, начала двигаться в обратную сторону… То есть она как бы шла к Варваре Дмитриевне, но в то же время шла от нее. Так повторилось два раза… Варвара Дмитриевна молча смотрела на Анну, на ее длинный палец у губ, на ее ноги, а Анна то надвигалась на Варвару Дмитриевну, то отдалялась от нее, оставаясь все время при этом лицом к ней… Дождь стучал по асфальту, и каблуки Анны стучали тоже… Варвара Дмитриевна подумала, что это ей снится и что на самом-то деле никакой такой Анны не существует вообще… Подумав об этом, она вдруг услышала голос Алексея: «Все это, Варюха, химеры и фантомы!.. Вот так!..»

— Алексей Егорыч, — коротко обернулся Павел, шофер.

— У… — буркнул, вздохнув носом, Кряквин. Сел попрямее, освободив Варвару Дмитриевну от тяжести.

— Вы это… вот что… Увидите Ивана Андреича, привет ему, значит, передайте. И скажите, что карбюратор я поменял. И ту муфту… Он знает… Скажите, что по блату пришлось доставать, хотя он такое не любит… Я эту муфту цельный месяц искал…

— Будет сделано, Павел.

— Да… И еще это… Чуть не забыл… Вы бы передали Ксении Палне книжку, а? Она ее, видать, по запарке забыла, когда с Иван Андреичем уезжала, а я все вожу и вожу, как этот… Тоже, наверно, склероз…

— Какую хоть книжку-то, Паша? — раскурив папиросу, спросил Кряквин.

— Да вот… — Павел потянулся рукой и надавил кнопку вещевого ящика на панели «Волги». Выудил из его нутра какую-то толстую потрепанную книгу. Не оборачиваясь, передал через плечо назад.

Кряквин взял книгу.

— «Воскресение»… — Он машинально перелистнул страницы и, почти сразу же, на привычном для томика перегибе, остановился. Заинтересовало что-то. Прочитав про себя, оторвался. Дымнул в приспущенную щель окошка.

— Это Ксения Павловна, что ли, наподчеркивала вот тут? — показал Павлу страницу.

— А что там?

— Да вот… Послушай. Ты тоже, кстати… — Алексей Егорович шутливо пихнул Варвару Дмитриевну плечом.

— Читай, читай… — сказала она. — Это для тебя полезно.