Читаем Избранное полностью

— Как что?! — Михеев встал, но тут же опустился на стул. — Безразличие отряда. Вот что! Ведь убили-то кого? За-пе-ва-лу!.. Запевалу убили! Вся «Гренада» об этом парне, представляете? Он, молодой, шел на борьбу, чтобы землю крестьянам отдать. Вел за собой, понимаешь? А отряд?.. «Не заметил потери бойца…» Вот тебе и раз! Запевалу убили, а отряд безразлично поет себе в свое удовольствие, скачет дальше и не оглядывается даже… Что же это такое? Поэтический просчет — срифмовалось и ладно — или заранее продуманная ложь, в расчете на общественность, которая затрет истинный смысл?.. А смысл-то тут, ей-богу, нехороший, мягонько выражаясь… Эта песня о безразличии. О безразличном и, следовательно, наплевательском отношении к человеку. Ложное добрячество: «…новые песни придумает жизнь, не надо, ребята, о песне тужить…» — только усугубляет вредность данного произведения. Это мое глубочайшее убеждение. Моя бы на то воля — я бы немедленно запретил исполнение его… Хотя понимаю, что масса людей станет мне тут же доказывать, что я не прав, что я умозрительно подхожу к оценке. Я даже представляю те аргументы, которые будут выставляться в защиту «Гренады». Дескать, тогда было иное время… И по-иному, мол, оценивалась одна человеческая жизнь. Люди делали революцию и безвестно сгорали в огне ее… Ерунда! И еще раз ерунда!.. Человек — во все времена человек! А безразличие — во все времена безразличие. И тот, кто воспевает безразличие, тот воспевает бездуховность… Бездушие. Рабство!.. К своему величайшему стыду я только на днях прочитал в больнице «Русские ночи» Владимира Федоровича Одоевского. Если не читали, Алексей Егорович, советую от души — прочитайте. Это добротная пища для ума. Мне запомнилась навсегда одна его мысль: горе тому народу, говорит он, где рано умирают люди высокого духа и живут долго нечестивцы! Это термометр, который показывает падение народа. Пророки умолкают!.. Каково?

Кряквин медленно перевел глаза на Ксению. А она, оказывается, в это мгновение смотрела на него. Их взгляды столкнулись, и Кряквин понял, что Ксения поняла, о чем он сейчас подумал.

— Сдаюсь, сдаюсь, — деланно рассмеялась она. — Убедил, победил и добил. Я, честно говоря, не ожидала от тебя, муж, такой публицистической прыти…

Михеев устало улыбнулся:

— Да я и сам раньше не знал, что болезни кое-чему учат…

— Стоп, стоп, стоп! — забренчала ножом по тарелке Ксения. — О больницах, о смысле жизни — больше ни звука! Выпьем за весну!.. Вот так! — Она со стуком поставила на стол рюмку. — А теперь я поставлю вам музычку. Свою…

Мягко всплеснулись струны, набирая разымчивый грустный окрас, а затем и вступил знакомый зыкинский голос:

— Ну вот… — развел руками Михеев. — Я думал, ты нам «Интернационал» или «Вихри враждебные…» К несознательным поступкам зовет твоя Зыкина.

— Нет, вы видели его! — воскликнула Ксения, обращаясь к Алексею Егоровичу. Она выключила проигрыватель. — Михеев в роли музыковеда!.. Рационалист ты. Критикан… Спонтанность твою гвоздями приколотили к идее. А несознательность, если хочешь знать, иногда прелестна!.. — Ксения, раскрасневшись, сыграла глазами на Кряквина. — Впрочем, сидите без музыки. Пусть вам же хуже будет. — Она принюхалась. — О-о… Заговорила моя утка. Пойду погляжу.

Кряквин и Михеев остались вдвоем. Потянулась пауза…

— Как здоровье-то, Иван Андреевич? — вдруг ненужно совсем, кашлянув, спросил Кряквин. И сам же рассмеялся: — Вот черт! Нечем ходить — ходи с бубей. Так и я — про здоровье.

— Ничего, ничего. Сейчас вроде все в норме… А в ближайшее время — в санаторий. Там и займемся марафонским бегом.

— Куда собираетесь?

— Как обычно. В герценовский. Под Москву… Там хорошо! Липы…

— Надолго?

— Да кто его знает… Пока эти не отпустят — в белых халатах. Я же теперь у них под микроскопом. А с другой-то стороны… почему бы и не попрохлаждаться? Замещающий меня товарищ… Кряквин его фамилия, не дает ни за что комбинату пропасть. Одно только лестное слышу о нем.

— От Шаганского, что ли? — с неприязнью спросил Кряквин.

— А что? — Михеев почувствовал это. — Юлий Петрович от вас без ума. Он порою действительно чересчур щедр на похвалы в ваш адрес.

— И вас это не раздражает?

Михеев задумался.

— Если честно, то иногда — да.

— Выводы делаете?

— Какие выводы, Алексей Егорович?

— Значит, не делаете. А напрасно…

— Не понял? — насторожился Михеев.

— Шаганскому, вероятно, выгодно разъединить нас.

— Глупости! — возмутился Михеев. — Как вы могли такое придумать? Шаганский…

— Мне неприятен, — перебил его Кряквин. — Как, впрочем, неприятны мне и его взаимоотношения с вами.

— Готовы объяснить?

— Когда и где угодно.

— А не говорит ли в вас в данном случае некоторое… возможно излишнее… ну, скажем, патриотическое чувство… Вы меня понимаете?